Живая душа в нем сказывалась, честная мысль сквозилась, хороший человек чувствовался — человек, который не продаст, не выдаст, который если полюбит, так уж хорошо полюбит — всею волею, всею мыслью, всем желанием своим; человек, который смотрит прямо в
глаза людям, не задумывается отрезать им напрямик горькую правду, и сам способен столь же твердо выслушать от людей истину еще горчайшую.
Неточные совпадения
Нельзя сказать, чтобы оно кидалось в
глаза своей красотой, — далеко нет; но в нем было нечто такое, что всегда заставило бы
человека мыслящего, психолога, поэта, художника, из тысячи женских лиц остановить внимание именно на этом.
Навстречу Пшецыньскому вышел неслышною, дробною походочкою, потупив в землю
глаза, плотно-кругленький мужчина лет сорока, в длинной черной сутане. Широкое лицо его светилось безмятежно довольной улыбкой. Видно было, что
человек этот живет покойно, ест вкусно, пьет умеренно, но хорошо, спит сладко и все житейские отправления свои совершает в надлежащем порядке. «Всегда доволен сам собой, своим обедом и… женой», — сказали бы мы, если б католические ксендзы не были обречены на безбрачие.
— Это — дело совести, — спокойным и строгим голосом проговорил каноник, не сводя пристальных
глаз со своего духовного сына. — Это — дело Бога и… ойчизны, — прибавил он тихо, но выразительно: ни единым хлебом жив будет
человек! надо глядеть в будущее…
Восемнадцатилетний юноша переживал то время, когда школьнический гимназический мундир становится уже тесен, мал и узок на
человеке, когда самолюбие тянет
человека на каждом шагу заявить себя взрослым, когда он, так сказать, борьбою добывает себе эту привилегию на взрослость в
глазах тех, которые продолжают еще считать его мальчишкой и школьником.
В тихих
глазах светился ум, улыбка дышала кротостию, и только одни характерные углы губ давали чувствовать, что в случае надобности у этого
человека найдется достаточно энергии, мужества, силы воли и твердости характера.
Вскоре на той же площадке появился какой-то молодой
человек, довольно привлекательной наружности, лет двадцати пяти, в костюме совершенно безвыразительном, обыденно-сероватом, но вполне приличном, который, ничем особенным не кидаясь в
глаза, точно так же ничем не отличался от тысячи городских костюмов, встречаемых на каждом шагу.
— Скажу вам на это вот что: да, если я полюблю
человека, то хотела бы любить его откровенно и прямо, не стыдясь глядеть в
глаза целому свету, не прятаться, не скрывать свою любовь, а говорить всем: да, мол, я люблю его!
«Но, господа, — снова продолжал чтец, — если, паче чаяния, взбредет нам, что и мы тоже
люди, что у нас есть головы — чтобы мыслить, язык — чтобы не доносить, а говорить то, что мыслим, есть целых пять чувств — чтобы воспринимать ощущение от правительственных ласк и
глазом, и ухом, и прочими благородными и неблагородными частями тела, что если о всем этом мы догадаемся нечаянно? Как вы думаете, что из этого выйдет? Да ничего… Посмотрите на эпиграф и увидите, что выйдет».
Такой странный вид имел этот поезд на посторонние
глаза каждого
человека.
Кроме этих соображений, отрывочно и не совсем ясно мелькавших в
глазах студента, на сторону Свитки тянуло его еще и любопытство, которое так легко и так заманчиво возбуждается в предприимчивом и впечатлительном
человеке, когда он приходит в первое соприкосновение с чем-то таинственным, неизведанным.
Люди тех кружков, в которых по преимуществу он вращался, смотрели на этот род службы скорее далее неблагосклонными и неуважительными, чем равнодушными
глазами, и потому теперь, когда для дальнейшей жизни его предстали вдруг новые задачи и цели, — ему показалось как-то странно и дико видеть и сознавать себя вдруг военным
человеком, хотя, поразобрав себя, он вовсе не нашел в душе своей особенной антипатии к этому делу.
Оно могло служить как бы патентом на благонамеренность молодого
человека в
глазах властей предержащих.
Она сохранила видимое спокойствие, прощаясь с любимым
человеком, не более как с обыкновенным хорошим знакомым — всякое другое прощание было бы слишком тяжело и неловко для него: она чувствовала это, молча проводила его
глазами до дверей, и осталась одна.
Власть без авторитета, авторитет без голоса, сомневающийся даже в собственном своем праве — это было положение
человека с завязанными
глазами, который в незнакомой комнате и с незнакомыми
людьми играет в жмурки.
„
Люди общества и литературы продолжают им заниматься наравне с самыми неотлагательными своими заботами и имея при этом самые разнообразные цели и задние мысли: кто хочет осмотреться при этом огоньке и заглянуть вперед, кто выглядывает врага, кто узнает единомышленника, кто разрывает связь, заключенную в темноте и по ошибке, кто срывает с себя предубеждение, кто отказывается от напускного дурачества, а кому огонек режет
глаза, тому, разумеется, хочется поплевать на него“.
А в это же самое время бежит по улице, выпучив
глаза, какой-то растрепанный, оборванный, но бывший порядочно одетым
человек, без шапки, с обезображенным лицом. Он бессмысленно смотрит вперед, беспорядочно машет руками и вопит страшные проклятия.
Неточные совпадения
— Ведь это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего это у нас так, что если не смотришь во все
глаза за простым
человеком, сделается и пьяницей и негодяем?
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых
глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским
человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую силу души.
Сам же он во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал или князь; в
глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах
людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре.
Одни
глаза их такое бесконечное государство, в которое заехал
человек — и поминай как звали!
Помещик Манилов, еще вовсе
человек не пожилой, имевший
глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти.