Неточные совпадения
Увы!.. этот блестящий и
в своем роде — как и большая часть молодых служащих людей
того времени — даже модно-современный адъютант, даже фразисто-либеральный
в мире светских гостиных и кабинетов, который там так легко, так хладнокровно и так административно-либерально решал иногда, при случае, все
вопросы и затруднения по крестьянским делам — здесь, перед этою толпою решительно не знал, что ему делать!
Послеобеденным разговором почти безраздельно владел дорогой гость. Губернаторша только задавала
вопросы, прилично ахала, вставляла сожаления о своей собственной славнобубенской жизни и оживленно восхищалась рассказами барона, когда
тот,
в несколько небрежном тоне, повествовал о последней великосветской сплетне, о придворных новостях, о Кальцоляри и Девериа, да о последнем фарсе на Михайловской сцене.
Тут фигурировали и Славнобубенск, и Москва, и Петербург, и общие знакомые, и книги, и новые сочинения, и студенты, и кой-какие маленькие сплетни, к которым кто ж не питает маленькой слабости? — и театр, и
вопросы о жизни, о политике, о Лидиньке Затц, и музыка, и современные события, и
те особенные полунамеки, полувзгляды, полуулыбки, которые очень хорошо и очень тонко бывают понятны людям, когда у них, при встрече, при взгляде одного на другого сильней и порывистей начинает биться сердце, и
в этом сердце сказывается какое-то особенное радостно-щемящее, хорошее и светлое чувство.
Это уже слишком!» — злобно бормотал он, стиснув зубы, а рассудок меж
тем скромно подшептывал
в это самое время простой
вопрос: «чем же ты это, любезный друг, им докажешь?» — И досадливая злоба еще пуще подступала к его сердцу.
—
Вопрос не
в том! — перебил Хвалынцев, — а
в том, откуда, почему и как известно.
Он сам чувствовал, что
в настоящем своем положении решительно не может относиться холодно и спокойно к
тем задачам и
вопросам, которые подымались
в его голове: он не мог теперь обсудить вполне хладнокровно, как нечто постороннее, шансы
того и другого — жандармов и Свитки.
Все общество,
в разных углах комнат, разбивалось на кружки, и
в каждом кружке шли очень оживленные разговоры; толковали о разных современных
вопросах, о политике, об интересах и новостях дня, передавали разные известия, сплетни и анекдоты из правительственного, военного и административного мира, обсуждали разные проекты образования, разбирали
вопросы истории, права и даже метафизики, и все эти разнородные
темы обобщались одним главным мотивом, который
в тех или других вариациях проходил во всех кружках и сквозь все
темы, и этим главным мотивом были Польша и революция — революция польская, русская, общеевропейская и, наконец, даже общечеловеческая.
Был ли таков Хвалынцев на самом деле — это уж другой
вопрос; но ей стало иногда казаться теперь, будто он таков, и
в таком ее взгляде на него — надо сознаться — чуть ли не главную роль играло эгоистическое чувство любви к отвернувшемуся от нее человеку и женское самолюбие, по струнам которого он больно ударил
тем, что предпочел ей другую, «до такой степени», до полного самопожертвования.
Весь
вопрос для нее был теперь только
в том: какого?
Бейгуш с улыбкой,
в которой выражалась явная затруднительность дать ей какой-либо ответ на это, только плечами пожал; но из двух «
вопросов», возбужденных Лидинькой, возник очень оживленный и даже горячий спор,
в котором приняла участие большая часть присутствующих. И после долгих пререканий порешили наконец на
том, что ни снимать салоп, ни целовать руку мужчина женщине отнюдь не должен. Лидинька искренно торжествовала.
Андрей Павлович молчал либо старался отделываться фразами и
вопросами о совсем посторонних предметах, но все это как-то не клеилось, как-то неловко выходило. Он боялся, он просто духом падал пред необходимостью раскрыть старику всю ужасную истину. «
Тот же нож», — думал он. — «Возьми его да и ударь ему прямо
в сердце…
то же самое будет!»
Поднялся
вопрос об изменении законов о печати. Литературные силы были призваны к посильному участию
в обсуждении этого
вопроса; но литературные силы, говоря относительно, мало обратили на это внимание: им было не до
того — все способности, вся деятельность их оставались направленными на взаимное заушение и оплевание.
А наука? А стремление к знанию, к просвещению? На этот
вопрос лучше всего ответят нам слова, сказанные
в то время одним почтенным профессором, которого никто не заподозрит ни
в клевете, ни
в пристрастии, ни
в отсутствии любви к науке и который имел случай изведать на опыте людей и тенденции известного сорта. Вот эти знаменательные и характеристичные слова...
Вследствие этого, они требуют от профессора, чтобы он перед своими слушателями кокетничал модными, либеральными фразами, притягивал факты своей науки к любимым модным тенденциям, хотя бы
то было ни к селу, ни к городу, и вообще имел бы
в виду не научную истину, а легкое приложение того-сего из своей науки к современным
вопросам жизни.
И так-то изо дня
в день
в душе его беспрестанно подымался целый ряд роковых
вопросов, сомнений, мучений совести, укоризн, а тихая семейная жизнь текла между
тем для него своею ровною и скромною чередою.
Неточные совпадения
Стародум. Оттого, мой друг, что при нынешних супружествах редко с сердцем советуют. Дело
в том, знатен ли, богат ли жених? Хороша ли, богата ли невеста? О благонравии
вопросу нет. Никому и
в голову не входит, что
в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина — презнатная особа; что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. Признаюсь тебе, что сердце мое тогда только будет спокойно, когда увижу тебя за мужем, достойным твоего сердца, когда взаимная любовь ваша…
Тем не менее
вопрос «охранительных людей» все-таки не прошел даром. Когда толпа окончательно двинулась по указанию Пахомыча,
то несколько человек отделились и отправились прямо на бригадирский двор. Произошел раскол. Явились так называемые «отпадшие»,
то есть такие прозорливцы, которых задача состояла
в том, чтобы оградить свои спины от потрясений, ожидающихся
в будущем. «Отпадшие» пришли на бригадирский двор, но сказать ничего не сказали, а только потоптались на месте, чтобы засвидетельствовать.
Что из него должен во всяком случае образоваться законодатель, —
в этом никто не сомневался;
вопрос заключался только
в том, какого сорта выйдет этот законодатель,
то есть напомнит ли он собой глубокомыслие и административную прозорливость Ликурга или просто будет тверд, как Дракон.
Уважение к старшим исчезло; агитировали
вопрос, не следует ли, по достижении людьми известных лет, устранять их из жизни, но корысть одержала верх, и порешили на
том, чтобы стариков и старух продать
в рабство.
Не
вопрос о порядке сотворения мира тут важен, а
то, что вместе с этим
вопросом могло вторгнуться
в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу.