А если кому из этих ораторов и удавалось на несколько мгновений овладеть вниманием близстоящей кучки, то вдруг на скамью карабкался другой, перебивал говорящего, требовал слова не ему, а себе или вступал с предшественником в горячую полемику; слушатели подымали новый крик, новые споры, ораторы снова требовали внимания, снова взывали надседающимся до хрипоты голосом, жестикулировали, убеждали; ораторов не слушали, и они, махнув рукой, после всех усилий, покидали импровизованную трибуну, чтоб уступить место другим или снова появиться самим же через минуту, и увы! — все это было совершенно тщетно.
Обеды, несмотря на свою официальность, выходили всегда длинные, веселые и вкусные; забыв чинопочитание и памятуя только о своих трудах праведных, учителя досыта наедались, дружно напивались, болтали до хрипоты и расходились поздно вечером, оглашая весь фабричный поселок пением и звуками поцелуев.
– Госпожа жрица, – раздался грубый, какой-то просоленный до хрипоты голос. На бумажной стене появилась высокая, угловатая чёрная тень. – Вы звали меня?
Можно спорить с этим до бесконечности, до хрипоты доказывать, что всё это выдумки, что тебя создали твои родители, но ведь от этого правда не изменится.
Собрались наставники, до хрипоты спорили, а сказать-то и нечего! – всё равно никто ничего не знает.
– Госпожа жрица, – раздался грубый, какой-то просоленный до хрипоты голос. На бумажной стене появилась высокая, угловатая чёрная тень. – Вы звали меня?
Можно спорить с этим до бесконечности, до хрипоты доказывать, что всё это выдумки, что тебя создали твои родители, но ведь от этого правда не изменится.