— Для нас, для поляков, Мицкевич — священное знамя, — сказал он, — для нас Мицкевич, пожалуй, побольше, чем для русских
Пушкин или Лермонтов.
— Ну, и разумеется, клубничка! А вы как полагали?.. Батюшка мой, я вам скажу-с, — ударяя себя в грудь и тоже входя в азарт, говорил Полояров, — я вам скажу-с, по моему убеждению, есть в мире только два сорта людей: мы и подлецы! А поэты там эти все, артисты, художники, это все подлецы! Потому что человек, воспевающий клубничку и разных высоких особ, как, например,
Пушкин Петра, а Шекспир Елизавету — такой человек способен воровать платки из кармана!
— Это все не то. Это все праздные речи! — глухим своим голосом вмешался в спор Лука Благоприобретов, медвежевато выползая из своего угла. — И
Пушкин ваш, и все эти баре — все это один голый разврат, потому что сама эстетика и это так называемое искусство пресловутое — тоже разврат. И всех бы их на осину за это! Вот что-с!