Края облаков горели пурпуром и золотом, остальная масса синела той смутной
синевой, в которой только угадываются, то развертываясь, то утопая, какие-то формы…
Ничего этого нет! Ни золота, ни отблесков, ни глубокой мечтательной
синевы, порождающей обманчивые образы и грезы. Стоит приблизиться к этому облаку, войти в него, и тотчас же исчезнет вся эта мишура… Останется то, что есть на самом деле: бесчисленное множество водяных пузырьков, холодная, пронизывающая, слякотная сырость, покрывающая огромные пространства, мертвая, невыразительная, бесцветная. И от времени до времени ее прорезывает бессмысленный, страшный и такой же холодный скрежет…
В нем не было смешанных оттенков огня, лепестков мака, игры фиолетовых или лиловых намеков; не было также ни
синевы, ни тени — ничего, что вызывает сомнение.
В его стоячих воротничках, в
синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства.
Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой
синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.