Неточные совпадения
Если бы я имел ясное понятие
о творении, то, вероятно,
сказал бы тогда, что мой отец (которого я знал хромым) так и был создан с палкой в руке, что бабушку бог сотворил именно бабушкой, что мать моя всегда была такая же красивая голубоглазая женщина с русой косой, что даже сарай за домом так и явился на свет покосившимся и с зелеными лишаями на крыше.
— В евангелии говорится:
о чем ни попросите у отца небесного с верой, все дастся вам. И если
скажете, чтобы гора сдвинулась с места, — гора сдвинется…
Он остановился, как будто злоба мешала ему говорить. В комнате стало жутко и тихо. Потом он повернулся к дверям, но в это время от кресла отца раздался сухой стук палки
о крашеный пол. Дешерт оглянулся; я тоже невольно посмотрел на отца. Лицо его было как будто спокойно, но я знал этот блеск его больших выразительных глаз. Он сделал было усилие, чтобы подняться, потом опустился в кресло и, глядя прямо в лицо Дешерту,
сказал по — польски, видимо сдерживая порыв вспыльчивости...
Приблизительно в 1860 году отец однажды вернулся со службы серьезный и озабоченный. Переговорив
о чем-то с матерью, он затем собрал нас и
сказал...
Узнав
о «демонстрации», отец был очень недоволен. Через несколько дней он
сказал матери...
В Буткевиче это вызывало, кажется, некоторую досаду. Он приписал мое упорство «ополячению» и однажды
сказал что-то
о моей матери «ляшке»… Это было самое худшее, что он мог
сказать. Я очень любил свою мать, а теперь это чувство доходило у меня до обожания. На этом маленьком эпизоде мои воспоминания
о Буткевиче совсем прекращаются.
Один из лучших учителей, каких я только знал, Авдиев (
о котором я
скажу дальше), в начале своего второго учебного года на первом уроке обратился к классу с шутливым предложением...
— Чудак ты, Казимир! —
сказал он. — Я тебя нарочно спросил
о Яне. Сомневаешься в боге, а бабьим сказкам веришь…
В таком настроении я перешел и в ровенскую гимназию. Здесь, на первом же уроке закона божия, священник
о. Крюковский вызвал меня к кафедре и заставил читать молитвы. Читая «Отче наш», я ошибся в ударении и, вместо «на небесèх»,
сказал «на небèсех».
Фигура священника Крюковского была по — своему характерная и интересная. Однажды, уже в высших классах, один из моих товарищей, Володкевич, добрый малый, любивший иногда поговорить
о высоких материях,
сказал мне с глубокомысленным видом...
— Ваше превосходительство, —
сказал Долгоногов холодно и твердо, — в другое время я готов выслушать все, что вам будет угодно
сказать. Теперь прежде всего я требую немедленного освобождения моего ученика, незаконно арестованного при полиции…
О происшествии я уже послал телеграмму моему начальству…
В этом старце, давно пережившем свое время, было что-то детски тихое, трогательно — печальное. Нельзя
сказать того же
о других представителях nobilitatis harnolusiensis, хотя и среди них попадались фигуры в своем роде довольно яркие.
Вернувшись, ни Кароль, ни его спутник ничего не
сказали капитану
о встрече, и он узнал
о ней стороной. Он был человек храбрый. Угрозы не пугали его, но умолчание Кароля он затаил глубоко в душе как измену. В обычное время он с мужиками обращался лучше других, и мужики отчасти выделяли его из рядов ненавидимого и презираемого панства. Теперь он теснее сошелся с шляхтой и даже простил поджигателя Банькевича.
Об этой истории никто впоследствии не смел напомнить капитану, и когда, узнав
о ней, я спросил у двоюродной сестры: правда ли это? — она вдруг побледнела и с расширенными глазами упавшим голосом
сказала...
Нужно
сказать, что некрасивая фигура парубка не возбуждала идеи
о «благородном происхождении». Может быть он был посеян розой, но по странной игре природы вырос чертополохом. Только немногие черты выделяли его из остальной дворни: между прочим, он был страстный музыкант.
Среди глубочайшей тишины Авдиев дочитал последнюю фразу: «Вот она — старая-то Русь!..» Затем он
сказал несколько опять очень простых слов
о крепостном праве и об ужасе «порядка», при котором возможно это двустороннее равнодушие. Звонок Савелия в первый раз прозвучал для нас неожиданно и неприятно.
Он прочел заключительную сценку вплоть до иронического восклицания
о русском разочаровании и
сказал...
— Вы хотите, вероятно,
сказать, что тут речь идет не
о прошлом, а
о настоящем? —
сказал Авдиев. — Что это современный бурлак и современный хозяин? У Шевченка тоже есть такие мотивы — были. Он часто осуждал прошлое…
— У нас требуют присылки четвертных сочинений для просмотра в округ, —
сказал он с особенной значительностью. — По ним будут судить не только
о вашем изложении, но и об образе ваших мыслей. Я хочу вам напомнить, что наша программа кончается Пушкиным. Все, что я вам читал из Лермонтова, Тургенева, особенно Некрасова, не говоря
о Шевченке, в программу не входит.
— Молчать… Я говорю: тай — ные сборы, потому что вы
о них ничего не
сказали мне, вашему директору… Я говорю: незаконные, потому… — он выпрямился на стуле и продолжал торжественно: — …что на — ло — ги устанавливаются только государственным советом… Знаете ли вы, что если бы я дал официальный ход этому делу, то вы не только были бы исключены из гимназии, но… и отданы под суд…
Но было
о ночной страже и бездействии, так
сказать, власти.
— Га! —
сказал он решительно. — Я давно говорю, что пора бросить эти бабьи сказки. Философия и наука что-нибудь значат… А священное писание? Его писали люди, не имевшие понятия
о науке. Вот, например, Иисус Навин… «Стой, солнце, и не движись, луна»…
Он не знал, что для меня «тот самый» значило противник Добролюбова. Я его себе представлял иначе. Этот казался умным и приятным. А то обстоятельство, что человек,
о котором (хотя и не особенно лестно) отозвался Добролюбов, теперь появился на нашем горизонте, — казалось мне чудом из того нового мира, куда я готовлюсь вступить. После купанья Андрусский у своих дверей задержал мою руку и
сказал...
Не
скажу, чтобы впечатление от этого эпизода было в моей душе прочно и сильно; это была точно легкая тень от облака, быстро тающего в ясный солнечный день. И если я все-таки отмечаю здесь это ощущение, то не потому, что оно было сильно. Но оно было в известном тоне, и этой душевной нотке суждено было впоследствии зазвучать гораздо глубже и сильнее. Вскоре другие лица и другие впечатления совершенно закрыли самое воспоминание
о маленькой еврейской принцессе.
— Молится, — с удивлением
сказала одна, и, постояв еще несколько секунд, они пошли своим путем, делясь какими-то замечаниями. А я стоял на улице, охваченный особенным радостным предчувствием. Кажется, это была моя последняя молитва, проникнутая живой непосредственностью и цельностью настроения. Мне вспомнилась моя детская молитва
о крыльях. Как я был глуп тогда… Просил, в сущности, игрушек… Теперь я знал,
о чем я молился, и радостное предчувствие казалось мне ответом…
Неточные совпадения
Городничий. В других городах, осмелюсь доложить вам, градоправители и чиновники больше заботятся
о своей, то есть, пользе. А здесь, можно
сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства.
Городничий. Ну что ж,
скажите, ничего не начитывали
о каком-нибудь чиновнике из Петербурга?
Осклабился, товарищам //
Сказал победным голосом: // «Мотайте-ка на ус!» // Пошло, толпой подхвачено, //
О крепи слово верное // Трепаться: «Нет змеи — // Не будет и змеенышей!» // Клим Яковлев Игнатия // Опять ругнул: «Дурак же ты!» // Чуть-чуть не подрались!
«Грехи, грехи, — послышалось // Со всех сторон. — Жаль Якова, // Да жутко и за барина, — // Какую принял казнь!» // — Жалей!.. — Еще прослушали // Два-три рассказа страшные // И горячо заспорили //
О том, кто всех грешней? // Один
сказал: кабатчики, // Другой
сказал: помещики, // А третий — мужики. // То был Игнатий Прохоров, // Извозом занимавшийся, // Степенный и зажиточный
«Отцы! —
сказал Клим Яковлич, // С каким-то визгом в голосе, // Как будто вся утроба в нем, // При мысли
о помещиках, // Заликовала вдруг.