Неточные совпадения
Дверь из передней на двор была открыта, и в нее откуда-то, из озаренной луною дали, неслось рокотание колес
по мощеной
улице.
Улица эта немного подымалась
по мере удаления, и потому всё приближавшееся
по ней к центру города как бы скатывалось вниз…
Другая кладбищенская
улица круто сворачивала около нашего переулка влево. Она вела на кладбища — католическое и лютеранское, была широка, мало заселена, не вымощена и покрыта глубоким песком. Траурные колесницы здесь двигались тихо, увязая
по ступицы в чистом желтом песке, а в другое время движения
по ней было очень мало.
От больших
улиц он отделялся двумя каменными домами,
по местному «каменицами».
В нашем переулке было как-то особенно тихо, рокот экипажей
по мощеным
улицам города тоже стихал, и оттого яснее выступал непривычный звон…
И все кругом чисто и приятно: дома,
улица, ворота и особенно высокое синее небо,
по которому тихо, как будто легкими толчками, передвигается белое облако.
Я подумал, что Гюгенет строг и чопорен только в гимназии, а здесь, на
улице, он заговорит опять
по — прежнему со смехом и прибаутками, как веселый старший товарищ.
По городу грянула весть, что крест посадили в кутузку. У полиции весь день собирались толпы народа. В костеле женщины составили совет, не допустили туда полицмейстера, и после полудня женская толпа, все в глубоком трауре, двинулась к губернатору. Небольшой одноэтажный губернаторский дом на Киевской
улице оказался в осаде. Отец, проезжая мимо, видел эту толпу и седого старого полицмейстера, стоявшего на ступенях крыльца и уговаривавшего дам разойтись.
Наконец кто-то берет меня в плен, и меня сажают в тот самый домик на Вельской
улице, где,
по рассказам, сидела в заключении знаменитая девица Пустовойтова — Иоанна д’Арк «повстанья».
Мы миновали православное кладбище, поднявшись на то самое возвышение дороги, которое когда-то казалось мне чуть не краем света, и откуда мы с братом ожидали «рогатого попа». Потом и
улица, и дом Коляновских исчезли за косогором…
По сторонам тянулись заборы, пустыри, лачуги, землянки, перед нами лежала белая лента шоссе, с звенящей телеграфной проволокой, а впереди, в дымке пыли и тумана, синела роща, та самая, где я когда-то в первый раз слушал шум соснового бора…
И действительно, кто-то бежал
по старой Вильской
улице и махал белым свертком.
И совершенно серьезно ставил единицу. К отметкам он относился с насмешливым пренебрежением и часто,
по просьбе класса, переправлял классные двойки на тройки или даже четверки… Но единицы, поставленные на
улице, отстаивал упорнее.
Исполнялось это редко, и главная прелесть незаконного утреннего она состояла именно в сознании, что где-то, в тумане, пробираясь
по деревянным кладочкам и проваливаясь с калошами в грязь, крадется ищейка Дидонус и, быть может, в эту самую минуту уже заглядывает с
улицы в окно…
Потом с песнями и диким гиканьем проволокли на лестнице
по засыпающим
улицам и бросили против клуба…
Среди шумной толпы он проходит брезгливо, точно пробирается
по грязной
улице; глаза его бегают сердито и чутко: ищут Дитяткевича, чтобы тот проложил ему дорогу.
Часов, вероятно, около пяти прискакал от тюрьмы пожарный на взмыленной лошади, а за ним, в перспективе
улицы, вскоре появился тарантас, запряженный тройкой
по — русски. Ямщик ловко осадил лошадей, залился на месте колокольчик, помощник исправника и квартальные кинулись отстегивать фартук, но…
Из дома на той же
улице, одетый
по форме, важный, прямой, в треуголке и при шпаге вышел директор Долгоногов.
Прежде всего на
улице по направлению от заставы слышен шум.
Помню, в один светлый осенний вечер я шел
по тихой Тополевой
улице и свернул через пустырь в узенький переулок.
Было поздно, когда студент стал прощаться. Молодежь с девицами его провожала. Они удалились веселой гурьбой
по переулку, смеясь, перебивая друг друга, делясь новыми аргументами, радостно упраздняя бога и бессмертие. И долго этот шумливый комок двигался, удаляясь
по спящей
улице, сопровождаемый лаем деревенских собак.
Я, разумеется, не боялся. Наоборот, идя
по широким темным
улицам и пустырям, я желал какой-нибудь опасной встречи. Мне так приятно было думать, что Люня еще не спит и, лежа в своей комнате с закрытыми ставнями, думает обо мне с опасением и участием. А я ничего не боюсь и иду один, с палкой в руке, мимо старых, обросших плющами стен знаменитого дубенского замка. И мне приходила в голову гордая мысль, что я, должно быть, «влюблен».
По вечерам, когда движение на
улицах стихало, я выходил из дому, шел
по шоссе к шлагбауму мимо дома Линдгорстов.
Некоторое время я бродил ощупью
по книге, натыкаясь, точно на
улице, на целые вереницы персонажей, на их разговоры, но еще не схватывая главного: струи диккенсовского юмора. Передо мною промелькнула фигурка маленького Павла, его сестры Флоренсы, дяди Смоля, капитана Тудля с железным крючком вместо руки… Нет, все еще неинтересно… Тутс с его любовью к жилетам… Дурак… Стоило ли описывать такого болвана?..
Привычным шагом, но медленнее обыкновенного, отправился я вдоль
улицы, весь погруженный в чтение, но тем не менее искусно лавируя
по привычке среди встречных.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Неточные совпадения
У нас теперь не то в предмете: // Мы лучше поспешим на бал, // Куда стремглав в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими домами // Вдоль сонной
улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный дом; //
По цельным окнам тени ходят, // Мелькают профили голов // И дам и модных чудаков.
Дни мчались: в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с ума. // Весна живит его: впервые // Свои покои запертые, // Где зимовал он, как сурок, // Двойные окна, камелек // Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На
улицах разрытый снег. // Куда
по нем свой быстрый бег
Сам же он во всю жизнь свою не ходил
по другой
улице, кроме той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал или князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре.
Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже
по бесконечно широким
улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших окон.
Впрочем, если слово из
улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.