Неточные совпадения
Под конец
моего пребывания в пансионе добродушный француз как-то исчез с нашего горизонта. Говорили, что он уезжал куда-то держать экзамен. Я был в третьем
классе гимназии, когда однажды, в начале учебного года, в узком коридоре я наткнулся вдруг на фигуру, изумительно похожую на Гюгенета, только уже в синем учительском мундире. Я шел с другим мальчиком, поступившим в гимназию тоже от Рыхлинского, и оба мы радостно кинулись к старому знакомому.
Оказалось, что реформа, запретившая оставаться более двух лет в одном
классе, застигла его продолжительную гимназическую карьеру только на второй ступени. Богатырь оказался
моим товарищем, и я со страхом думал, что он сделает со мной в ближайшую перемену… Но он не показал и виду, что помнит о наших внегимназических отношениях. Вероятно, ему самому эти воспоминания доставляли мало удовольствия…
В
классе поднялся какой-то особенный шум. Сзади кто-то заплакал. Прелин, красный и как будто смущенный, наклонился над журналом.
Мой сосед, голубоглазый, очень приятный мальчик в узком мундирчике, толкнул меня локтем и спросил просто, хотя с несколько озабоченным видом...
Художника Собкевича у нас убрали в конце первого же года
моего пребывания в житомирской гимназии: началось «обрусение», а он не мог приучиться говорить в
классе только по — русски.
Но и на каторге люди делают подкопы и бреши. Оказалось, что в этой идеальной, замкнутой и запечатанной власти
моего строгого дядюшки над
классом есть значительные прорехи. Так, вскоре после
моего поступления, во время переклички оказалось, что ученик Кириченко не явился. Когда Лотоцкий произнес его фамилию, сосед Кириченко по парте поднялся, странно вытянулся, застыл и отрубил, явно передразнивая манеру учителя...
В другой раз Лотоцкий принялся объяснять склонение прилагательных, и тотчас же по
классу пробежала чуть заметно какая-то искра.
Мой сосед толкнул меня локтем. «Сейчас будет «попугай», — прошептал он чуть слышно. Блестящие глаза Лотоцкого сверкнули по всему
классу, но на скамьях опять ни звука, ни движения.
Едва, как отрезанный, затих последний слог последнего падежа, — в
классе, точно по волшебству, новая перемена. На кафедре опять сидит учитель, вытянутый, строгий, чуткий, и его блестящие глаза, как молнии, пробегают вдоль скамей. Ученики окаменели. И только я, застигнутый врасплох, смотрю на все с разинутым ртом… Крыштанович толкнул меня локтем, но было уже поздно: Лотоцкий с резкой отчетливостью назвал
мою фамилию и жестом двух пальцев указал на угол.
Кровь бросилась мне в голову. Я потупился и перестал отвечать… В
моей груди столпились и клокотали бесформенные чувства, но я не умел их выразить и, может быть, расплакался бы или выбежал из
класса, но меня поддержало сознание, что за мной — сочувствие товарищей. Не добившись продолжения молитвы, священник отпустил меня на место. Когда я сел,
мой сосед Кроль сказал...
Фигура священника Крюковского была по — своему характерная и интересная. Однажды, уже в высших
классах, один из
моих товарищей, Володкевич, добрый малый, любивший иногда поговорить о высоких материях, сказал мне с глубокомысленным видом...
Это был Гаврило Жданов, впоследствии
мой приятель, недавно приехавший в наш город, чтобы поступить в один из старших
классов гимназии.
Я был в последнем
классе, когда на квартире, которую содержала
моя мать, жили два брата Конахевичи — Людвиг и Игнатий. Они были православные, несмотря на неправославное имя старшего. Не обращая внимания на насмешки священника Крюковского, Конахевич не отказывался от своего имени и на вопросы в
классе упрямо отвечал: «Людвиг. Меня так окрестили».
На ученической квартире, которую после смерти отца содержала
моя мать, я был «старшим». В этот год одну комнату занимал у нас юноша Подгурский, сын богатого помещика, готовившийся к поступлению в один из высших
классов. Однажды директор, посетив квартиру, зашел в комнату Подгурского в его отсутствии и повел в воздухе носом.
Настоящую ревность возбудил во мне другой
мой товарищ, учившийся в одном
классе со мной, — некто Мощинский.
Моя маленькая драма продолжалась: я учился (неважно), переходил из
класса в
класс, бегал на коньках, пристрастился к гимнастике, ходил к товарищам, вздрагивал с замиранием сердца, когда в знойной тишине городка раздавалось болтливое шарканье знакомых бубенцов, и все это время чувствовал, что девочка в серой шубке уходит все дальше…
Неточные совпадения
Шестнадцатого апреля, почти шесть месяцев после описанного мною дня, отец вошел к нам на верх, во время
классов, и объявил, что нынче в ночь мы едем с ним в деревню. Что-то защемило у меня в сердце при этом известии, и мысль
моя тотчас же обратилась к матушке.
— В самом деле, — продолжал Макаров, —
класс, экономически обеспеченный, даже, пожалуй, командующий, не хочет иметь детей, но тогда — зачем же ему власть? Рабочие воздерживаются от деторождения, чтоб не голодать, ну, а эти? Это — не
моя мысль, а Туробоева…
— Во Франции, друг
мой, в Англии. В Германии, где организованный рабочий
класс принимает деятельное участие в государственной работе. Все это — страны, в которых доминирует национальная идея…
— Народ, рабочий
класс, социализм, Бебель, — я читала его «Женщину», боже
мой, как это скучно!
— Дунаев, приятель
мой, метранпаж, уговаривал меня: «Перестаньте канителиться, почитайте, поучитесь, займитесь делом рабочего
класса, нашим большевистским делом».