У длинного крашеного стола с подъемными крышами на обе стороны и соответственными рядами неподвижных скамеек мне указали место, которое я мог занять своими тетрадями и письменными принадлежностями, причем я получил и ключ от ящика в столе. Снабдив меня бумагой для черновых и беловых тетрадей, директор выдал мне и соответственные
моему классу учебники. Книги эти помещались на открытых вдоль стены полках.
Неточные совпадения
Часа через два мне указано было
мое место по возрасту в старшей палате, номер первый, а по ученью я был назначен в третий
класс этажом ниже, занимавший во время уроков помещение второй палаты.
Не знаю, принял ли директор какие-либо меры, но на другой же день просьба
моя: «Господин Крюммер, пожалуйте мне отдельную комнату», — насмешливо повторялась большинством
класса, и удары продолжали сыпаться с прежним обилием.
Однажды перед приходом учителя в наш третий
класс, помещавшийся во второй палате, широкоплечий Менгден без всякой с
моей стороны причины стал тузить меня.
Но так как проверок по этому предмету было очень мало, и многоречивый учитель охотнее спрашивал наиболее внимательных и способных учеников, то в начале следующего года я учительской конференцией с директором во главе был переведен ввиду успехов
моих в математике и в чтении Цезаря во второй
класс.
Обрисовать в своем воспоминании почтенную личность Гульча значит не только воспроизвести весь второй
класс, но указать отчасти и на те нравственные складки, которые сложились в душе
моей под руками этого незабвенного наставника.
Молодой Перейра, малый
моих лет, был во второй палате и никак не выше третьего
класса, но зато отличался всякого рода шалостями и непокорством.
‹…› Но вот с окончанием каникул наступила и вторая половина семестра, венчающегося для лучших учеников переходом в высший
класс. Каждый раз перед концом семестра и роспуском учеников Крюммер после молитвенного пения под орган говорил напутственную речь, из которых одна запечатлелась в
моей памяти. Смысл ее был приблизительно таков...
— «Людей, говорит,
моего класса, которые принимают эту философию истории как истину обязательную и для них, я, говорит, считаю ду-ра-ка-ми, даже — предателями по неразумию их, потому что неоспоримый закон подлинной истории — эксплоатация сил природы и сил человека, и чем беспощаднее насилие — тем выше культура». Каково, а? А там — закоренелые либералы были…
Неточные совпадения
Шестнадцатого апреля, почти шесть месяцев после описанного мною дня, отец вошел к нам на верх, во время
классов, и объявил, что нынче в ночь мы едем с ним в деревню. Что-то защемило у меня в сердце при этом известии, и мысль
моя тотчас же обратилась к матушке.
— В самом деле, — продолжал Макаров, —
класс, экономически обеспеченный, даже, пожалуй, командующий, не хочет иметь детей, но тогда — зачем же ему власть? Рабочие воздерживаются от деторождения, чтоб не голодать, ну, а эти? Это — не
моя мысль, а Туробоева…
— Во Франции, друг
мой, в Англии. В Германии, где организованный рабочий
класс принимает деятельное участие в государственной работе. Все это — страны, в которых доминирует национальная идея…
— Народ, рабочий
класс, социализм, Бебель, — я читала его «Женщину», боже
мой, как это скучно!
— Дунаев, приятель
мой, метранпаж, уговаривал меня: «Перестаньте канителиться, почитайте, поучитесь, займитесь делом рабочего
класса, нашим большевистским делом».