Неточные совпадения
Из этой неопределенной толпы память выделяет присутствие
матери, между тем как отец, хромой, опираясь на палку, подымается по лестнице каменного дома во дворе напротив, и мне кажется, что он
идет в огонь.
Мы были уверены, что дело
идет о наказании, и вошли в угнетенном настроении. В кабинете мы увидели
мать с встревоженным лицом и слезами на глазах. Лицо отца было печально.
Дочь
шла впереди «с каганцем» (светильня), разбойник за ней, а
мать сзади.
Мое настроение падало. Я чувствовал, что
мать меня сейчас хватится и
пошлет разыскивать, так как братья и сестры, наверное, уже спят. Нужно бы еще повторить молитву, но… усталость быстро разливалась по всему телу, ноги начали ныть от ходьбы, а главное — я чувствовал, что уже сомневаюсь. Значит, ничего не выйдет.
В этот самый день или вообще в ближайшее время после происшествия мы с
матерью и с теткой
шли по улице в праздничный день, и к нам подошел пан Уляницкий.
Иохим полюбил эту девушку, и она полюбила его, но когда моя
мать по просьбе Иохима
пошла к Коляновской просить отдать ему Марью, то властная барыня очень рассердилась, чуть ли не заплакала сама, так как и она и ее две дочери «очень любили Марью», взяли ее из деревни, осыпали всякими благодеяниями и теперь считали, что она неблагодарная…
После двух — трех раз, когда я хорошо узнал дорогу,
мать позволила мне
идти в пансион одному.
В один вечер
мать захлопоталась и забыла прислать за мною. Остаться ночевать в пансионе мне не хотелось. Было страшно уходить одному, но вместе что-то манило. Я решился и, связав книги,
пошел из дортуара, где ученики уже ложились.
Не знаю, имел ли автор в виду каламбур, которым звучало последнее восклицание, но только оно накинуло на всю пьесу дымку какой-то особой печали, сквозь которую я вижу ее и теперь… Прошлое родины моей
матери, когда-то блестящее, шумное, обаятельное, уходит навсегда, гремя и сверкая последними отблесками
славы.
Однажды отец с
матерью долго ночью засиделись у Рыхлинских. Наконец сквозь дремоту я услышал грохот нашей брички во дворе, а через некоторое время совсем проснулся от необычайного ощущения: отец и
мать, оба одетые, стояли в спальне и о чем-то горячо спорили, забыв, очевидно, и о позднем часе, и о спящих детях. Разговор
шел приблизительно такой...
В это время заплакала во сне сестренка. Они спохватились и прекратили спор, недовольные друг другом. Отец, опираясь на палку, красный и возбужденный,
пошел на свою половину, а
мать взяла сестру на колени и стала успокаивать. По лицу ее текли слезы…
— Даже дети
идут биться за отчизну, — сказала
мать задумчиво, и на глазах у нее были слезы. — Что-то будет?
— Ка — кой красивый, — сказала моя сестренка. И нам с братом он тоже очень понравился. Но
мать, увидев его, отчего-то вдруг испугалась и торопливо
пошла в кабинет… Когда отец вышел в гостиную, красивый офицер стоял у картины, на которой довольно грубо масляными красками была изображена фигура бородатого поляка, в красном кунтуше, с саблей на боку и гетманской булавой в руке.
Я сказал
матери, что после церкви
пойду к товарищу на весь день;
мать отпустила. Служба только началась еще в старом соборе, когда Крыштанович дернул меня за рукав, и мы незаметно вышли. Во мне шевелилось легкое угрызение совести, но, сказать правду, было также что-то необыкновенно заманчивое в этой полупреступной прогулке в часы, когда товарищи еще стоят на хорах собора, считая ектений и с нетерпением ожидая Херувимской. Казалось, даже самые улицы имели в эти часы особенный вид.
Мне этого не хотелось.
Идти — это мне нравилось, но я все-таки знал, что надо вернуться домой, к
матери, отцу, братьям и сестрам.
Мать согласилась, и мы отправились. Крыжановский водил нас по городу, угощал конфетами и яблоками, и все
шло превосходно, пока он не остановился в раздумьи у какой-то невзрачной хибарки. Постояв так в нерешимости, он сказал: «Ничего — я сейчас», и быстро нырнул в низкую дверь. Оттуда он вышел слегка изменившимся, весело подмигнул нам и сказал...
—
Пошел вон! — сказал отец. Крыжановский поцеловал у
матери руку, сказал: «святая женщина», и радостно скрылся. Мы поняли как-то сразу, что все кончено, и Крыжановский останется на службе. Действительно, на следующей день он опять, как ни в чем не бывало, работал в архиве. Огонек из решетчатого оконца светил на двор до поздней ночи.
Мать на дорогу крестит его крамольным польским крестом и
посылает нас наблюдать, что будет.
— Ну,
слава богу… — И
мать набожно крестится…
К концу года Пачковский бросил гимназию и поступил в телеграф. Брат продолжал одиноко взбираться на Парнас, без руководителя, темными и запутанными тропами: целые часы он барабанил пальцами стопы, переводил, сочинял, подыскивал рифмы, затеял даже словарь рифм… Классные занятия
шли все хуже и хуже. Уроки, к огорчению
матери, он пропускал постоянно.
Однажды, когда все в квартире улеглись и темнота комнаты наполнилась тихим дыханием сна, я долго не спал и ворочался на своей постели. Я думал о том, куда
идти по окончании гимназии. Университет был закрыт, у
матери средств не было, чтобы мне готовиться еще год на аттестат зрелости…
В прекрасный зимний день Мощинского хоронили. За гробом
шли старик отец и несколько аристократических господ и дам, начальство гимназии, много горожан и учеников. Сестры Линдгорст с отцом и
матерью тоже были в процессии. Два ксендза в белых ризах поверх черных сутан пели по — латыни похоронные песни, холодный ветер разносил их высокие голоса и шевелил полотнища хоругвей, а над толпой, на руках товарищей, в гробу виднелось бледное лицо с закрытыми глазами, прекрасное, неразгаданное и важное.
Дед с
матерью шли впереди всех. Он был ростом под руку ей, шагал мелко и быстро, а она, глядя на него сверху вниз, точно по воздуху плыла. За ними молча двигались дядья: черный гладковолосый Михаил, сухой, как дед; светлый и кудрявый Яков, какие-то толстые женщины в ярких платьях и человек шесть детей, все старше меня и все тихие. Я шел с бабушкой и маленькой теткой Натальей. Бледная, голубоглазая, с огромным животом, она часто останавливалась и, задыхаясь, шептала:
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца и
матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед
идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Ему бы следовало
пойти в бабку с матерней стороны, что было бы и лучше, а он родился просто, как говорит пословица: ни в
мать, ни в отца, а в проезжего молодца».
Она вошла, едва переводя дух от скорого бега, сняла с себя платок, отыскала глазами
мать, подошла к ней и сказала: «
Идет! на улице встретила!»
Мать пригнула ее на колени и поставила подле себя.
— Я сегодня родных бросил, — сказал он, —
мать и сестру. Я не
пойду к ним теперь. Я там все разорвал.
Аркадий Иванович встал, засмеялся, поцеловал невесту, потрепал ее по щечке, подтвердил, что скоро приедет, и, заметив в ее глазах хотя и детское любопытство, но вместе с тем и какой-то очень серьезный, немой вопрос, подумал, поцеловал ее в другой раз и тут же искренно подосадовал в душе, что подарок
пойдет немедленно на сохранение под замок благоразумнейшей из
матерей.