Неточные совпадения
Внутренние их устои не колебались анализом, и честные люди того
времени не знали глубокого душевного разлада, вытекающего из сознания личной ответственности
за «весь порядок вещей»…
Относительно этого человека было известно, что он одно
время был юридическим владельцем и фактическим распорядителем огромного имения, принадлежавшего графам В. Старый граф смертельно заболел, когда его сын, служивший в гвардии в Царстве Польском был
за что-то предан военному суду.
И я еще теперь помню чувство изумления, охватившее меня в самом раннем детстве, когда небольшое квадратное пятно, выползшее в ее перспективе из-за горизонта, стало расти, приближаться, и через некоторое
время колонны солдат заняли всю улицу, заполнив ее топотом тысяч ног и оглушительными звуками оркестра.
Наш флигель стоял в глубине двора, примыкая с одной стороны к каменице, с другой — к густому саду.
За ним был еще флигелек, где жил тоже с незапамятных
времен военный доктор Дударев.
Отец был человек глубоко религиозный, но совершенно не суеверный, и его трезвые, иногда юмористические объяснения страшных рассказов в значительной степени рассеивали наши кошмары и страхи. Но на этот раз во
время рассказа о сыне и жуке каждое слово Скальского, проникнутое глубоким убеждением, падало в мое сознание. И мне казалось, что кто-то бьется и стучит
за стеклом нашего окна…
Мы пользовались правом, освященным обычаем, стоять в это
время снаружи, у открытого окна, причем иной раз из-за нас заглядывало еще личико сестры.
Вскоре он уехал на
время в деревню, где у него был жив старик отец, а когда вернулся, то
за ним приехал целый воз разных деревенских продуктов, и на возу сидел мальчик лет десяти — одиннадцати, в коротенькой курточке, с смуглым лицом и круглыми глазами, со страхом глядевшими на незнакомую обстановку…
Знакомство с купленным мальчиком завязать было трудно. Даже в то
время, когда пан Уляницкий уходил в свою должность, его мальчик сидел взаперти, выходя лишь
за самыми необходимыми делами: вынести сор, принести воды, сходить с судками
за обедом. Когда мы при случае подходили к нему и заговаривали, он глядел волчком, пугливо потуплял свои черные круглые глаза и старался поскорее уйти, как будто разговор с нами представлял для него опасность.
Я пишу не историю своего
времени. Я просто всматриваюсь в туманное прошлое и заношу вереницы образов и картин, которые сами выступают на свет, задевают, освещают и тянут
за собой близкие и родственные воспоминания. Я стараюсь лишь об одном: чтобы ясно и отчетливо облечь в слово этот непосредственный материал памяти, строго ограничивая лукавую работу воображения…
С этих пор эта фраза на некоторое
время становится фоном моих тогдашних впечатлений, отчасти, может быть, потому, что
за гибелью «фигуры» последовало и другое однородное происшествие.
Они производили впечатление угрюмой покорности судьбе, а бабы, которых полиция оттирала
за шпалеры солдат, по
временам то тяжко вздыхали, то принимались голосить.
Впоследствии она все
время и держалась таким образом: она не примкнула к суетне экзальтированных патриоток и «девоток», но в костел ходила, как прежде, не считаясь с тем, попадет ли она на замечание, или нет. Отец нервничал и тревожился и
за нее, и
за свое положение, но как истинно религиозный человек признавал право чужой веры…
А между тем что-то все-таки раскрылось, и на одно мгновение из-за ясного дня выглянуло что-то таинственное, скрытое, невидимое в обычное
время.
Это было первое общее суждение о поэзии, которое я слышал, а Гроза (маленький, круглый человек, с крупными чертами ординарного лица) был первым виденным мною «живым поэтом»… Теперь о нем совершенно забыли, но его произведения были для того
времени настоящей литературой, и я с захватывающим интересом следил
за чтением. Читал он с большим одушевлением, и порой мне казалось, что этот кругленький человек преображается, становится другим — большим, красивым и интересным…
Вскоре выяснилось, что мой сон этого не значил, и я стал замечать, что Кучальский начинает отстраняться от меня. Меня это очень огорчало, тем более что я не чувствовал
за собой никакой вины перед ним… Напротив, теперь со своей задумчивой печалью он привлекал меня еще более. Однажды во
время перемены, когда он ходил один в стороне от товарищей, я подошел к нему и сказал...
Вся журналистика разделилась на два лагеря:
за и против Добролюбова, причем «умеренный либерализм» того
времени был
за попечителя и
за постепенность против журналиста с его радикальными требованиями.
Придя как-то к брату, критик читал свою статью и, произнося: «я же говорю: напротив», — сверкал глазами и энергически ударял кулаком по столу… От этого на некоторое
время у меня составилось представление о «критиках», как о людях,
за что-то сердитых на авторов и говорящих им «все напротив».
Мы остались и прожили около полугода под надзором бабушки и теток. Новой «власти» мы как-то сразу не подчинились, и жизнь пошла кое-как. У меня были превосходные способности, и, совсем перестав учиться, я схватывал предметы на лету, в классе, на переменах и получал отличные отметки. Свободное
время мы с братьями отдавали бродяжеству: уходя веселой компанией
за реку, бродили по горам, покрытым орешником, купались под мельничными шлюзами, делали набеги на баштаны и огороды, а домой возвращались позднею ночью.
Но в то
время эта фигура не имела еще для меня символического значения, и я жадными глазами ловил то «новое», что открывалось
за «подвышенным» полосатым бревном…
Во
время перерыва,
за чайным столом, уставленным закусками и водкой, зашел общий разговор, коснувшийся, между прочим, школьной реформы. Все единодушно осуждали ее с чисто практической точки зрения: чем виноваты дети, отцы которых волею начальства служат в Ровно? Путь в университет им закрыт, а университет тогда представлялся единственным настоящим высшим учебным заведением.
Первое
время после этого Кранц приходил в первый класс, желтый от злости, и старался не смотреть на Колубовского, не заговаривал с ним и не спрашивал уроков. Однако выдержал недолго: шутовская мания брала свое, и, не смея возобновить представление в полном виде, Кранц все-таки водил носом по воздуху, гримасничал и, вызвав Колубовского, показывал ему из-за кафедры пробку.
В церковь я ходил охотно, только попросил позволения посещать не собор, где ученики стоят рядами под надзором начальства, а ближнюю церковь св. Пантелеймона. Тут, стоя невдалеке от отца, я старался уловить настоящее молитвенное настроение, и это удавалось чаще, чем где бы то ни было впоследствии. Я следил
за литургией по маленькому требнику. Молитвенный шелест толпы подхватывал и меня, какое-то широкое общее настроение уносило, баюкая, как плавная река. И я не замечал
времени…
Но вместе с тем ни разу
за все
время в его голосе не дрогнула ни одна нота, в которой бы послышалось внутреннее чувство, живая вера.
Одного из таких старых дубов человеческого леса я видел в Гарном Луге в лице Погорельского. Он жил сознательною жизнью в семидесятых и восьмидесятых годах XVIII века. Если бы я сам тогда был умнее и любопытнее, то мог бы теперь людям двадцатого века рассказать со слов очевидца события
времен упадка Польши
за полтора столетия назад.
— Гей, гей!.. Скажу тебе, хлопче, правду: были люди — во
времена «Речи Посполитой»… Когда, например, гусарский регимент шел в атаку, то, понимаешь, — как буря: потому что
за плечами имели крылья… Кони летят, а в крыльях ветер, говорю тебе, как ураган в сосновом бору… Иисус, Мария, святой Иосиф…
Судьба чуть не заставила капитана тяжело расплатиться
за эту жестокость. Банькевич подхватил его рассказ и послал донос, изложив довольно точно самые факты, только, конечно, лишив их юмористической окраски.
Время было особенное, и капитану пришлось пережить несколько тяжелых минут. Только вид бедного старика, расплакавшегося, как ребенок, в комиссии, убедил даже жандарма, что такого вояку можно было вербовать разве для жестокой шутки и над ним, и над самим делом.
И из-за близости всего этого проглядывала смутная, неясная, неоформленная тревога, ожидание чего-то еще… чего-то неприятного, что въедет вместе с нами в деревню и останется на все
время…
За тридцать с лишком лет службы вдова судьи, известного своей исключительной честностью в те темные
времена, получила что-то около двенадцати рублей вдовьей пенсии.
Через некоторое
время душевная пустота, веявшая от мертвой жизни мертвого городка, начинала наполняться: из-за нее выходили тени прошлого.
Когда приходило
время возвращаться с этих неудачных художественных сеансов, я лениво брал весла, и моя лодка протягивала
за собой медлительный след, тихо заплывавший ряской, водорослями и тиной.
Однажды у нас исключили двух или трех бедняков
за невзнос платы. Мы с Гаврилой беспечно шли в гимназию, когда навстречу нам попался один из исключенных, отосланный домой. На наш вопрос, почему он идет из гимназии не в урочное
время, он угрюмо отвернулся. На глазах у него были слезы…
В то
время, когда в городе старались угадать автора, — автор сидел
за столом, покачивался на стуле е опасностью опрокинуться, глядел в потолок и придумывал новые темы.
Все это было смешно, но… инициалы его совпадали с именем и отчеством известного в то
время поэта — переводчика, и потому, когда в дымке золотистой пыли, подымаемой ногами гуляющих, появлялась пестрая вертлявая фигурка, то
за ней оглядывались и шептали друг другу...
Среди этой литературы выделялись «Знамения
времени» Мордовцева и «Шаг
за шагом» Омулевского («Что делать?» Чернышевского я прочел гораздо позже).
С «Знамениями
времени» и «Шаг
за шагом» я познакомился тоже на каникулах в Гарном Луге.
Мой приятель не тратил много
времени на учение, зато все закоулки города знал в совершенстве. Он повел меня по совершенно новым для меня местам и привел в какой-то длинный, узкий переулок на окраине. Переулок этот прихотливо тянулся несколькими поворотами, и его обрамляли старые заборы. Но заборы были ниже тех, какие я видел во сне, и из-за них свешивались густые ветки уже распустившихся садов.
— Поднимись сюда, посмотри, — сказал Крыштанович. Мы оба взялись руками
за балясины, и некоторое
время двое юных бродяг смотрели с улицы в маленький тенистый рай.
Кажется,
за это
время я сильно глупел и во всяком случае терял непосредственность, воображая себя не тем, чем я был в действительности.
До сих пор помню солидную фигуру какого-то поляка с седыми подстриженными усами и широким лицом, который, когда я ткнулся в него, взял меня
за воротник и с насмешливым любопытством рассматривал некоторое
время, а потом отпустил с какой-то подходящей сентенцией.
Неточные совпадения
Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких тюфяков и перин? даже вспотел. Кажется, они вчера мне подсунули чего-то
за завтраком: в голове до сих пор стучит. Здесь, как я вижу, можно с приятностию проводить
время. Я люблю радушие, и мне, признаюсь, больше нравится, если мне угождают от чистого сердца, а не то чтобы из интереса. А дочка городничего очень недурна, да и матушка такая, что еще можно бы… Нет, я не знаю, а мне, право, нравится такая жизнь.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить хочется: // — Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях // Я был, а не убит! // А во-вторых, важней того, // Я и во
время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти не дался! // А в-третьих —
за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит я палками, // А хоть пощупай — жив!
Пошли
за Власом странники; // Бабенок тоже несколько // И парней с ними тронулось; // Был полдень,
время отдыха, // Так набралось порядочно // Народу — поглазеть. // Все стали в ряд почтительно // Поодаль от господ…
Некоторое
время Угрюм-Бурчеев безмолвствовал. С каким-то странным любопытством следил он, как волна плывет
за волною, сперва одна, потом другая, и еще, и еще… И все это куда-то стремится и где-то, должно быть, исчезает…
В то
время как глуповцы с тоскою перешептывались, припоминая, на ком из них более накопилось недоимки, к сборщику незаметно подъехали столь известные обывателям градоначальнические дрожки. Не успели обыватели оглянуться, как из экипажа выскочил Байбаков, а следом
за ним в виду всей толпы очутился точь-в-точь такой же градоначальник, как и тот, который
за минуту перед тем был привезен в телеге исправником! Глуповцы так и остолбенели.