Неточные совпадения
О ней был длинный разговор
за ужином, «а об водке ни полслова!» Не то рассказывал мне один старый моряк о прежних
временах!
Это «История кораблекрушений», в которой собраны
за старое и новое
время все случаи известных кораблекрушений со всеми последствиями.
Узнав, что вещь продана
за два шиллинга, он исподтишка шипел на жену все
время, пока я был в магазине.
Я в разное
время, начиная от пяти до восьми часов, обедал в лучших тавернах, и почти никогда менее двухсот человек
за столом не было.
Английский лоцман соснет немного ночью, а остальное
время стоит у руля, следит зорко
за каждою струей, он и в туман бросает лот и по грунту распознает место. Всего хуже встречные суда, а их тут множество.
Да что это, пассат, что ли, дует?» — спросил я, а сам придержался
за снасть, потому что
время от
времени покачивало.
Пройдя несколько сажен, мы подошли ко входу в ботанический сад, в который вход дозволен
за деньги по подписке; но для путешественников он открыт во всякое
время безденежно.
Я уверен, что вы знаете историю Капа и колонии, немного этнографию ее, статистику, но все это
за старое
время.
Голландцы многочисленны, сказано выше: действительно так, хотя они уступили первенствующую роль англичанам, то есть почти всю внешнюю торговлю, навигацию, самый Капштат, который из Капштата превратился в Кэптоун, но большая часть местечек заселена ими, и фермы почти все принадлежат им,
за исключением только тех, которые находятся в некоторых восточных провинциях — Альбани, Каледон, присоединенных к колонии в позднейшие
времена и заселенных английскими, шотландскими и другими выходцами.
Кафры, или амакоза, со
времени беспокойств 1819 года, вели себя довольно смирно. Хотя и тут не обходилось без набегов и грабежей, которые вели
за собой небольшие военные экспедиции в Кафрарию; но эти грабежи и военные стычки с грабителями имели такой частный характер, что вообще можно назвать весь период, от 1819 до 1830 года, если не мирным, то спокойным.
Макомо старался взбунтовать готтентотских поселенцев против европейцев и был, в 1833 году, оттеснен с своим племенем
за реку в то
время, когда еще хлеб был на корню и племя оставалось без продовольствия.
Наконец, миль
за полтораста, вдруг дунуло, и я на другой день услыхал обыкновенный шум и суматоху. Доставали канат. Все толпились наверху встречать новый берег. Каюта моя, во
время моей болезни, обыкновенно полнехонька была посетителей: в ней можно было поместиться троим, а придет человек семь; в это же утро никого: все глазели наверху. Только барон Крюднер забежал на минуту.
Но
время взяло свое, и японцы уже не те, что были сорок, пятьдесят и более лет назад. С нами они были очень любезны; спросили об именах, о чинах и должностях каждого из нас и все записали, вынув из-за пазухи складную железную чернильницу, вроде наших старинных свечных щипцов. Там была тушь и кисть. Они ловко владеют кистью. Я попробовал было написать одному из оппер-баниосов свое имя кистью рядом с японскою подписью — и осрамился: латинских букв нельзя было узнать.
Катер вышел из ветра и стал прямо; парус начал хлестать о мачту; матросы взялись
за весла, а я в это
время осматривал Паппенберг.
Положив ногу на ногу и спрятав руки в рукава, он жевал табак и по
временам открывал рот… что
за рот! не обращая ни на что внимания.
Настала наконец самая любопытная эпоха нашего пребывания в Японии: завязывается путем дело,
за которым прибыли, в одно
время, экспедиции от двух государств.
Да, я забыл сказать, что
за полчаса до назначенного
времени приехал, как и в первый раз, старший после губернатора в городе чиновник сказать, что полномочные ожидают нас.
За ним, по японскому обычаю, тянулся целый хвост баниосов и прочего всякого чина. Чиновник выпил чашку чаю, две рюмки cherry brandy (вишневой наливки) и уехал.
Тронулись с места и мы. Только зашли наши шлюпки
за нос фрегата, как из бока последнего вырвался клуб дыма, грянул выстрел, и вдруг горы проснулись и разом затрещали эхом, как будто какой-нибудь гигант закатился хохотом. Другой выстрел,
за ним выстрел на корвете, опять у нас, опять там: хохот в горах удвоился. Выстрелы повторялись: то раздавались на обоих судах в одно
время, то перегоняли друг друга; горы выходили из себя, а губернаторы, вероятно, пуще их.
И было
за что: ему оставалось отдежурить всего какой-нибудь месяц и ехать в Едо, а теперь он, по милости нашей, сидит полтора года, и Бог знает, сколько
времени еще просидит!
«Ну, это значит быть без обеда», — думал я, поглядывая на две гладкие, белые, совсем тупые спицы, которыми нельзя взять ни твердого, ни мягкого кушанья. Как же и чем есть? На соседа моего Унковского, видно, нашло такое же раздумье, а может быть, заговорил и голод, только он взял обе палочки и грустно разглядывал их. Полномочные рассмеялись и наконец решили приняться
за обед. В это
время вошли опять слуги, и каждый нес на подносе серебряную ложку и вилку для нас.
В сумерки мы простились с хозяевами и с музыкой воротились домой. Вслед
за нами приехали чиновники узнать, довольны ли мы, и привезли гостинцы. Какое наказание с этими гостинцами! побросать ящики в воду неловко: японцы увидят, скажут, что пренебрегаем подарками, беречь — места нет. Для большой рыбы также сделаны ящики, для конфект особо, для сладкого хлеба опять особо. Я сберег несколько миньятюрных подставок; если довезу, то увидите образчик терпения и в то же
время мелочности.
Я все
время поминал вас, мой задумчивый артист: войдешь, бывало, утром к вам в мастерскую, откроешь вас где-нибудь
за рамками, перед полотном, подкрадешься так, что вы, углубившись в вашу творческую мечту, не заметите, и смотришь, как вы набрасываете очерк, сначала легкий, бледный, туманный; все мешается в одном свете: деревья с водой, земля с небом… Придешь потом через несколько дней — и эти бледные очерки обратились уже в определительные образы: берега дышат жизнью, все ярко и ясно…
Она в это
время добежала до первых деревьев леса, забежала
за банан, остановилась и, как орангутанг, глядела сквозь ветви на нас.
Какова нравственность:
за руку нельзя взять! В золотой век, особенно в библейские
времена и при Гомере, было на этот счет проще!
Потом вы можете завтракать раза три, потому что иные завтракают, по положению, в десять часов, а другие в это
время еще гуляют и завтракают позже, и все это
за полтора доллара.
Вы, конечно, с жадностью прочтете со
временем подробное и специальное описание всего корейского берега и реки, которое вот в эту минуту,
за стеной, делает сосед мой Пещуров, сильно участвующий в описи этих мест.
Я ехал мимо старинной, полуразрушенной стены и несколька башен: это остатки крепости, уцелевшей от
времен покорения области. Якутск основан пришедшими от Енисея казаками, лет
за двести перед этим, в 1630-х годах. Якуты пробовали нападать на крепость, но напрасно. Возникшие впоследствии между казаками раздоры заставили наше правительство взять этот край в свои руки, и скоро в Якутск прибыл воевода.
Еще я видел больницу, острог, казенные хлебные магазины; потом проехал мимо базара с пестрой толпой якутов и якуток. Много и русского и нерусского, что со
временем будет тоже русское. Скоро я уже сидел на квартире в своей комнате
за обедом.
А сколько их явится вслед
за ним! и имя этим героям — легион: здешнему потомству некого будет благословить со
временем за эти робкие, но великие начинания.
При кротости этого характера и невозмутимо-покойном созерцательном уме он нелегко поддавался тревогам. Преследование на море врагов нами или погоня врагов
за нами казались ему больше фантазиею адмирала, капитана и офицеров. Он равнодушно глядел на все военные приготовления и продолжал, лежа или сидя на постели у себя в каюте, читать книгу. Ходил он в обычное
время гулять для моциона и воздуха наверх, не высматривая неприятеля, в которого не верил.
Много ужасных драм происходило в разные
времена с кораблями и на кораблях. Кто ищет в книгах сильных ощущений,
за неимением последних в самой жизни, тот найдет большую пищу для воображения в «Истории кораблекрушений», где в нескольких томах собраны и описаны многие случаи замечательных крушений у разных народов. Погибали на море от бурь, от жажды, от голода и холода, от болезней, от возмущений экипажа.
Неточные совпадения
Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких тюфяков и перин? даже вспотел. Кажется, они вчера мне подсунули чего-то
за завтраком: в голове до сих пор стучит. Здесь, как я вижу, можно с приятностию проводить
время. Я люблю радушие, и мне, признаюсь, больше нравится, если мне угождают от чистого сердца, а не то чтобы из интереса. А дочка городничего очень недурна, да и матушка такая, что еще можно бы… Нет, я не знаю, а мне, право, нравится такая жизнь.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить хочется: // — Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях // Я был, а не убит! // А во-вторых, важней того, // Я и во
время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти не дался! // А в-третьих —
за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит я палками, // А хоть пощупай — жив!
Пошли
за Власом странники; // Бабенок тоже несколько // И парней с ними тронулось; // Был полдень,
время отдыха, // Так набралось порядочно // Народу — поглазеть. // Все стали в ряд почтительно // Поодаль от господ…
Некоторое
время Угрюм-Бурчеев безмолвствовал. С каким-то странным любопытством следил он, как волна плывет
за волною, сперва одна, потом другая, и еще, и еще… И все это куда-то стремится и где-то, должно быть, исчезает…
В то
время как глуповцы с тоскою перешептывались, припоминая, на ком из них более накопилось недоимки, к сборщику незаметно подъехали столь известные обывателям градоначальнические дрожки. Не успели обыватели оглянуться, как из экипажа выскочил Байбаков, а следом
за ним в виду всей толпы очутился точь-в-точь такой же градоначальник, как и тот, который
за минуту перед тем был привезен в телеге исправником! Глуповцы так и остолбенели.