Неточные совпадения
Один гибнет
от тифа,
другой —
от закона.
В
другой раз они опять отстали
от табора и ночью должны были переезжать через болота по длинной гребле, в конце которой стояла мельница.
— Сейчас, — ответил я и опять лихорадочно обошел двор. Вот там… Или нет, — вот где, — мелькало у меня в мозгу, и я лихорадочно метался
от одного угла к
другому.
Мальчик завыл
от боли и схватился рукой за щеку, а тот ударил по
другой щеке и сказал...
Одной ночью разразилась сильная гроза. Еще с вечера надвинулись со всех сторон тучи, которые зловеще толклись на месте, кружились и сверкали молниями. Когда стемнело, молнии, не переставая, следовали одна за
другой, освещая, как днем, и дома, и побледневшую зелень сада, и «старую фигуру». Обманутые этим светом воробьи проснулись и своим недоумелым чириканьем усиливали нависшую в воздухе тревогу, а стены нашего дома то и дело вздрагивали
от раскатов, причем оконные стекла после ударов тихо и жалобно звенели…
Под конец моего пребывания в пансионе добродушный француз как-то исчез с нашего горизонта. Говорили, что он уезжал куда-то держать экзамен. Я был в третьем классе гимназии, когда однажды, в начале учебного года, в узком коридоре я наткнулся вдруг на фигуру, изумительно похожую на Гюгенета, только уже в синем учительском мундире. Я шел с
другим мальчиком, поступившим в гимназию тоже
от Рыхлинского, и оба мы радостно кинулись к старому знакомому.
И вдруг сзади меня, немного вправо, раздался резкий, пронзительный свист,
от которого я инстинктивно присел к земле. Впереди и влево раздался ответный свист, и я сразу сообразил, что это два человека идут навстречу
друг другу приблизительно к тому месту, где должен был проходить и я. В темноте уже как будто мелькала неясная фигура и слышались тяжелые шаги. Я быстро наклонился к земле и заполз в овражек…
Мальчик встал, весь красный, на колени в углу и стоял очень долго. Мы догадались, чего ждет
от нас старик Рыхлинский. Посоветовавшись, мы выбрали депутацию, во главе которой стал Суханов, и пошли просить прощения наказанному. Рыхлинский принял депутацию с серьезным видом и вышел на своих костылях в зал. Усевшись на своем обычном месте, он приказал наказанному встать и предложил обоим противникам протянуть
друг другу руки.
— Как я вам завидую… Поэт живет особой жизнию… Он переносится в
другие века, далекие
от наших тяжелых дней…
Я сразу заметил его среди остальных учеников, и понемногу мы сблизились, как сближаются школьники: то есть оказывали
друг другу мелкие услуги, делились перьями и карандашами, в свободные часы уединялись
от товарищей, ходили вдвоем и говорили о многом, о чем не хотелось говорить с
другими.
Рассказчик
от себя прибавлял, что гайдамаки поступали хорошо, а «лейстровые» плохо, но для меня и те и
другие были одинаково чужды.
Мы побежали во второй двор. Убегая
от какого-то настигнувшего меня верзилы, я схватился за молодое деревцо. Оно качнулось и затрещало. Преследователь остановился, а
другой крикнул: «Сломал дерево, сломал дерево! Скажу Журавскому!»
Мы узнали, частью
от него самого, частью
от других, что когда-то он был богатым помещиком и в город приезжал на отличной четверке.
Дитяткевич уже, быть может, заходит с
другой стороны,
от острова…
На шум выбегают из инспекторской надзиратели, потом инспектор. Но малыши увертываются
от рук Дитяткевича, ныряют между ног у
другого надзирателя, добродушного рыжего Бутовича, проскакивают мимо инспектора, дергают Самаревича за шубу, и крики: «бирка, бирка!» несутся среди хохота, топота и шума. Обычная власть потеряла силу. Только резкий звонок, который сторож догадался дать минуты на две раньше, позволяет, наконец, освободить Самаревича и увести его в инспекторскую.
Тут случилось нечто неожиданное и страшное. Фартук сам распахнулся с
другой стороны… Из тарантаса выкатилась плотная невысокая фигура в военной форме, и среди общего испуга и недоумения его превосходительство, командующий войсками киевского военного округа и генерал — губернатор Юго — западного края, бежал, семеня короткими ногами, через улицу в сторону, противоположную
от исправничьего крыльца…
Рассказ прошел по мне электрической искрой. В памяти, как живая, стала простодушная фигура Савицкого в фуражке с большим козырем и с наивными глазами. Это воспоминание вызвало острое чувство жалости и еще что-то темное, смутное, спутанное и грозное. Товарищ… не в карцере, а в каталажке, больной, без помощи, одинокий… И посажен не инспектором…
Другая сила, огромная и стихийная, будила теперь чувство товарищества, и сердце невольно замирало
от этого вызова. Что делать?
На одной стороне оказался властный сатрап, хватающий за ухо испуганного мальчишку, на
другой — закон, отделенный
от власти, но вооружающий скромного директора на борьбу и победу.
Собаки опять затихли, и нам было слышно, как они, спутанным клубком, перескакивая
друг через
друга, опять убегают
от кого-то, жалко визжа
от ужаса. Мы поспешно вбежали в сени и плотно закрыли дверь… Последнее ощущение, которое я уносил с собой снаружи, был кусок наружной стены, по которой скользнул луч фонаря… Стена осталась там под порывами вихря.
Вскоре Игнатович уехал в отпуск, из которого через две недели вернулся с молоденькой женой. Во втором дворе гимназии было одноэтажное здание, одну половину которого занимала химическая лаборатория.
Другая половина стояла пустая; в ней жил только сторож, который называл себя «лабаторщиком» (
от слова «лабатория»). Теперь эту половину отделали и отвели под квартиру учителя химии. Тут и водворилась молодая чета.
На гуляньях в ясные дни, когда «весь город» выходил на шоссе, чинно прогуливаясь «за шлагбаумом», Авдиев переходил
от одной группы к
другой, и всюду его встречали приветливо, как общего фаворита.
Недели через две или три в глухой городишко пришел ответ
от «самого» Некрасова. Правда, ответ не особенно утешительный: Некрасов нашел, что стихи у брата гладки, приличны, литературны; вероятно,
от времени до времени их будут печатать, но… это все-таки только версификация, а не поэзия. Автору следует учиться, много читать и потом, быть может, попытаться использовать свои литературные способности в
других отраслях литературы.
Начиналось то, чего я боялся: образ девочки в сером постепенно бледнел. Мне было как-то жгуче жаль его, порой это было похоже на угрызения совести, как будто я забываю живого
друга, чего-то
от меня ожидающего. Но дни шли за днями, — образ все больше расплывался в новых впечатлениях, удалялся, исчезал…
Не скажу, чтобы впечатление
от этого эпизода было в моей душе прочно и сильно; это была точно легкая тень
от облака, быстро тающего в ясный солнечный день. И если я все-таки отмечаю здесь это ощущение, то не потому, что оно было сильно. Но оно было в известном тоне, и этой душевной нотке суждено было впоследствии зазвучать гораздо глубже и сильнее. Вскоре
другие лица и
другие впечатления совершенно закрыли самое воспоминание о маленькой еврейской принцессе.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и
другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая
от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
Жизнь трудовая — //
Другу прямая // К сердцу дорога, // Прочь
от порога, // Трус и лентяй! // То ли не рай?
Стародум. Вы оба
друг друга достойны. (В восхищении соединяя их руки.)
От всей души моей даю вам мое согласие.
Я ни
от кого их не таю для того, чтоб
другие в подобном положении нашлись меня умнее.
Стародум (берет у Правдина табак). Как ни с чем? Табакерке цена пятьсот рублев. Пришли к купцу двое. Один, заплатя деньги, принес домой табакерку.
Другой пришел домой без табакерки. И ты думаешь, что
другой пришел домой ни с чем? Ошибаешься. Он принес назад свои пятьсот рублев целы. Я отошел
от двора без деревень, без ленты, без чинов, да мое принес домой неповрежденно, мою душу, мою честь, мои правилы.