Неточные совпадения
Один пан Уляницкий сохранял полнейшую невозмутимость, задернутый по
шею салфеткой, с бритвой
в руке и с глазами, скошенными на маленькое зеркальце…
В одно утро пан Уляницкий опять появился на подоконнике с таинственным предметом под полой халата, а затем, подойдя к нашему крыльцу и как-то особенно всматриваясь
в наши лица, он стал уверять, что
в сущности он очень, очень любит и нас, и своего милого Мамерика, которому даже хочет
сшить новую синюю куртку с медными пуговицами, и просит, чтобы мы обрадовали его этим известием, если где-нибудь случайно встретим.
Действительно, я носил линейку на виду, тогда как надо было спрятать ее и накинуть на
шею тому, кто проговаривался польским или русским словом… Это походило немного на поощрение шпионства, но при общем тоне пансиона превратилось
в своего рода шутливый спорт. Ученики весело перекидывались линейкой, и тот, кто приходил с нею к столу, мужественно принимал крепкий удар.
Впоследствии нам доставляло удовольствие из-за столба щекотать спящему соломинками
шею, а более смелые шалуны совали соломинки даже
в ноздри бедного севастопольского героя.
Крыжановский
сшивал, подшивал, припечатывал, заносил
в ведомости и пил, пока
в одно прекрасное утро дела оказывались подшитыми, бутыль пуста, а архивариус лежал на полу и храпел, раскинув руки и ноги…
Тонкая длинная
шея Самаревича, с большим кадыком, змееобразно двигалась
в широком воротнике, а сухие, желчные глаза обегали учеников справа налево.
А
в середине карты —
в каком-то туманном клубке виднелась голова на тонкой извивающейся
шее, и колющие глаза остро глядели на меня
в ожидании ответа…
Бедный словесник, задержанный неожиданно
в своем задумчивом шествии, остановился, постоял, попробовал двинуться дальше, но видя, что препятствие не уступает, спокойно размотал башлык с
шеи, оставив его на заборе, и с облегчением продолжая путь.
Несколько раз опускали с мостика
в воду по
шею и опять поднимали.
Достоевский
в одном из своих «Дневников писателя» рассказывал о впечатлении, какое
в юности произвела на него встреча на почтовом тракте с фельдъегерем: фельдъегерь стоял
в повозке и, не переставая, колотил ямщика по
шее.
Он вытянул через тын свою сухую
шею и заговорил мне
в ухо тихим топотом...
Но когда
в перемену начинались игры, — она всегда старалась сесть около меня, обнять меня за
шею или взять за руку.
Внучка ее, Ита, была смуглянка восточного типа, и бабушка одевала ее, как странную куколку,
в яркие кофты и платья, вышитые причудливыми узорами и блестками; на
шее и груди бренчали и звенели нитки кораллов, жемчуга, серебряных монет и медальонов…
Должность хорошая, старинная: сиди только важнее на стуле, положи ногу на ногу, покачивай, да не отвечай сразу, когда кто придет, а сперва зарычи, а потом уж пропусти или
в шею вытолкай, как понадобится; а хорошим гостям, известно: булавой наотмашь, вот так!
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за
шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной
шее // Вертится
в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И
в дверь украдкою глядит.
Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку,
шея толстая, широкая, так называемая
в три этажа или
в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью, движения генеральские.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх,
шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Тот и другая с лаем понесли кольцами хвосты свои
в переднюю, где гостья освобождалась от своего клока и очутилась
в платье модного узора и цвета и
в длинных хвостах на
шее: жасмины понеслись по всей комнате.