Неточные совпадения
Из этой неопределенной толпы память выделяет присутствие матери, между тем как отец, хромой, опираясь на палку, подымается по лестнице каменного дома во дворе напротив, и мне кажется,
что он идет
в огонь.
Мне показалось,
что наш двор при лунном свете очень странный и
что в открытую дверь со двора непременно войдет «вор».
Но я очень любил мать
в эту минуту за то,
что она мне не противоречит.
В то же время переправлялся через реку отряд солдат, причем, мне помнится, солдаты плыли по двое и по трое на маленьких квадратных плотиках,
чего, кажется, при переправах войск не бывает…
Думаю,
что по силе впечатления теперь этому могло бы равняться разве крепкое и неожиданное укушение ядовитой змеи, притаившейся, например,
в букете цветов.
Я, кажется, чувствовал,
что «один
в лесу» — это,
в сущности, страшно, но, как заколдованный, не мог ни двинуться, ни произнести звука и только слушал то тихий свист, то звон, то смутный говор и вздохи леса, сливавшиеся
в протяжную, глубокую, нескончаемую и осмысленную гармонию,
в которой улавливались одновременно и общий гул, и отдельные голоса живых гигантов, и колыхания, и тихие поскрипывания красных стволов…
Я вспомнил о нем только уже через несколько лет, и когда вспомнил, то даже удивился, так как мне представлялось
в то время,
что мы жили
в этом доме вечно и
что вообще
в мире никаких крупных перемен не бывает.
Основным фоном моих впечатлений за несколько детских лет является бессознательная уверенность
в полной законченности и неизменяемости всего,
что меня окружало.
Если бы я имел ясное понятие о творении, то, вероятно, сказал бы тогда,
что мой отец (которого я знал хромым) так и был создан с палкой
в руке,
что бабушку бог сотворил именно бабушкой,
что мать моя всегда была такая же красивая голубоглазая женщина с русой косой,
что даже сарай за домом так и явился на свет покосившимся и с зелеными лишаями на крыше.
А главное —
в душе отложилось первое впечатление «изнанки» и того,
что под этой гладко выстроганной и закрашенной поверхностью скрыты сырые, изъеденные гнилью сваи и зияющие пустоты…
А вот есть еще герб, так тот называется проще: «pchła na bęnbenku hopki tnie», и имеет более смысла, потому
что казаков и шляхту
в походах сильно кусали блохи…
Образ отца сохранился
в моей памяти совершенно ясно: человек среднего роста, с легкой наклонностью к полноте. Как чиновник того времени, он тщательно брился; черты его лица были тонки и красивы: орлиный нос, большие карие глаза и губы с сильно изогнутыми верхними линиями. Говорили,
что в молодости он был похож на Наполеона Первого, особенно когда надевал по — наполеоновски чиновничью треуголку. Но мне трудно было представить Наполеона хромым, а отец всегда ходил с палкой и слегка волочил левую ногу…
И только долго спустя, когда миновали годы юношеской беззаботности, я собрал черта за чертой,
что мог, о его жизни, и образ этого глубоко несчастного человека ожил
в моей душе — и более дорогой, и более знакомый,
чем прежде.
В конце письма «вельможа» с большим вниманием входит
в положение скромного чиновника, как человека семейного, для которого перевод сопряжен с неудобствами, но с тем вместе указывает,
что новое назначение открывает ему широкие виды на будущее, и просит приехать как можно скорее…
Вдова тоже приходила к отцу, хотя он не особенно любил эти посещения. Бедная женщина,
в трауре и с заплаканными глазами, угнетенная и робкая, приходила к матери, что-то рассказывала ей и плакала. Бедняге все казалось,
что она еще что-то должна растолковать судье; вероятно, это все были ненужные пустяки, на которые отец только отмахивался и произносил обычную у него
в таких случаях фразу...
Процесс был решен
в пользу вдовы, причем все знали,
что этим она обязана исключительно твердости отца… Сенат как-то неожиданно скоро утвердил решение, и скромная вдова стала сразу одной из богатейших помещиц не только
в уезде, но, пожалуй,
в губернии.
Я догадываюсь,
что он вступал
в жизнь с большими и, вероятно, не совсем обычными для того времени ожиданиями.
Но
чем в конце концов закончилось бы это столкновение, — теперь осталось тайной, о которой я думаю часто с печальным сожалением…
Относительно этого человека было известно,
что он одно время был юридическим владельцем и фактическим распорядителем огромного имения, принадлежавшего графам
В. Старый граф смертельно заболел, когда его сын, служивший
в гвардии
в Царстве Польском был за что-то предан военному суду.
Таким образом жизнь моей матери
в самом начале оказалась связанной с человеком старше ее больше
чем вдвое, которого она еще не могла полюбить, потому
что была совершенно ребенком, который ее мучил и оскорблял с первых же дней и, наконец, стал калекой…
Прежде
чем сесть за обеденный стол, он обыкновенно обходил гостиную, рассматривая и трогая руками находившиеся
в ней предметы.
Ему казалось, кроме того,
что за его грехи должны поплатиться также и дети, которые будут непременно слабыми и которых он не успеет «вывести
в люди».
Отец сначала очень испугался, но когда убедился,
что брат остался
в вожделенном здравии, то… усомнился
в гомеопатии…
Это было большое варварство, но вреда нам не принесло, и вскоре мы «закалились» до такой степени,
что в одних рубашках и босые спасались по утрам с младшим братом
в старую коляску, где, дрожа от холода (дело было осенью,
в период утренних заморозков), ждали, пока отец уедет на службу.
Бедные лошади худели и слабели, но отец до такой степени верил
в действительность научного средства,
что совершенно не замечал этого, а на тревожные замечания матери: как бы лошади от этой науки не издохли, отвечал...
Впрочем, впоследствии оказалось,
что в этой неудаче виновна была не одна наука, но и кучер, который пропивал и то небольшое величество овса, какое полагалось, оставляя лошадей на одной только буре с селитрой…
— Философы доказывают,
что человек не может думать без слов… Как только человек начнет думать, так непременно… понимаешь?
в голове есть слова… Гм…
Что ты на это скажешь?..
— Некоторые философы думают, — сказал он
в другой раз опять за столом, —
что бога нет.
—
В писании сказано,
что родители наказываются
в детях до семьдесят седьмого колена… Это уже может показаться несправедливым, но… может быть, мы не понимаем… Все-таки бог милосерд.
В послужном списке отца значится,
что он получил образование
в «непривилегированном пансионе»
в городе Кишиневе…
Между этими пятнами зелени все,
что удалялось по шоссе за город, мелькало
в последний раз и скрывалось
в безвестную и бесконечную даль…
Какой-то набожный человек воздвиг ее на этом узловом перекрестке, и она своими распростертыми раменами как бы провожала на вечный покой и тех,
что удалялись по шоссе, и тех, которых траурные кони, утопая
в песке, тихо увозили на «польское кладбище».
В это время я ясно припоминаю себя
в комнате больного. Я сидел на полу, около кресла, играл какой-то кистью и не уходил по целым часам. Не могу теперь отдать себе отчет, какая идея овладела
в то время моим умом, помню только,
что на вопрос одного из посетителей, заметивших меня около стула: «А ты, малый,
что тут делаешь?» — я ответил очень серьезно...
После похорон некоторое время во дворе толковали,
что ночью видели старого «коморника», как при жизни, хлопотавшим по хозяйству. Это опять была с его стороны странность, потому
что прежде он всегда хлопотал по хозяйству днем… Но
в то время, кажется, если бы я встретил старика где-нибудь на дворе,
в саду или у конюшни, то, вероятно, не очень бы удивился, а только, пожалуй, спросил бы объяснения его странного и ни с
чем несообразного поведения, после того как я его «не укараулил»…
В 8 1/2 часов отцу подавали бричку, и он отправлялся
в должность. Это повторялось ежедневно и казалось нам законом природы, как и то,
что часов около трех мать уже хлопочет около стола.
В три часа опять раздавался грохот колес, и отец входил
в дом, а из кухни несли суповую миску…
На этот раз она очень холодно отвечала на мои ласки.
В глазах ее не было прежней взаимности, и, улучив удобную минутку, она попыталась ускользнуть. Меня охватил гнев. Ее поведение казалось мне верхом неблагодарности, и, кроме того, мне страстно хотелось вернуть наши прежние дружеские отношения. Вдруг
в уме мелькнула дикая мысль,
что она любила меня, пока ей было больно, а мне ее жалко… Я схватил ее за хвост и перекинул себе через плечо.
Что делать! Всякое чувство имеет цену, лишь пока свободно. Попытки вернуть его во
что бы то ни стало и
в людских отношениях кончаются по большей части царапинами…
Мне трудно вспомнить, когда я
в первый раз услышал о «том свете». Вероятно, это потому,
что слышал я это очень рано, и слова явились гораздо ранее,
чем их значение.
Я знал с незапамятных времен,
что у нас была маленькая сестра Соня, которая умерла и теперь находится на «том свете», у бога. Это было представление немного печальное (у матери иной раз на глазах бывали слезы), но вместе светлое: она — ангел, значит, ей хорошо. А так как я ее совсем не знал, то и она, и ее пребывание на «том свете»
в роли ангела представлялось мне каким-то светящимся туманным пятнышком, лишенным всякого мистицизма и не производившим особенного впечатления…
Но уже через полчаса после первого знакомства
в этом долговязом мальчике вспыхнула такая масса непосредственного веселья и резвости,
что мы были совершенно очарованы.
Однажды он был у нас почти весь день, и нам было особенно весело. Мы лазали по заборам и крышам, кидались камнями, забирались
в чужие сады и ломали деревья. Он изорвал свою курточку на дикой груше, и вообще мы напроказили столько,
что еще дня два после этого все боялись последствий.
Мы были уверены,
что дело идет о наказании, и вошли
в угнетенном настроении.
В кабинете мы увидели мать с встревоженным лицом и слезами на глазах. Лицо отца было печально.
Жили они на песчаной кладбищенской улице, почти у самого кладбища, и я
в первый раз почувствовал,
что такое смерть…
А когда Славка, подняв вместе с гробом на плечи, понесли из комнаты на двор, то мать его громко кричала и билась на руках у людей, прося, чтобы и ее зарыли
в землю вместе с сыном, и
что она сама виновата
в его смерти.
Он целовал у них руки, обещал,
что никогда больше не будет, просил хоть на этот раз простить его и лучше очень больно высечь когда-нибудь
в другой раз, потому
что теперь он непременно умрет.
Отец был человек глубоко религиозный, но совершенно не суеверный, и его трезвые, иногда юмористические объяснения страшных рассказов
в значительной степени рассеивали наши кошмары и страхи. Но на этот раз во время рассказа о сыне и жуке каждое слово Скальского, проникнутое глубоким убеждением, падало
в мое сознание. И мне казалось,
что кто-то бьется и стучит за стеклом нашего окна…
Я знал,
что там, за окнами, наш двор, дорожки сада, старая беседка
в конце аллеи…
Но, и засыпая, я чувствовал,
что где-то тут близко, за запертыми ставнями,
в темном саду,
в затканных темнотою углах комнат есть что-то особенное, печальное, жуткое, непонятное, насторожившееся, страшное и — живое таинственной жизнью «того света»…
Мать сказала,
что деньги
в погребе, и повела туда разбойника.
Медвежонок вырос
в медведя и все продолжал расти, так
что когда они подошли к концу гребли и поравнялись с мельницей, то он был уже выше мельничной крыши.