Неточные совпадения
Другая кладбищенская улица круто сворачивала около
нашего переулка влево. Она вела на кладбища — католическое и лютеранское, была широка, мало заселена, не вымощена и покрыта глубоким песком. Траурные колесницы здесь двигались тихо, увязая по ступицы
в чистом желтом песке, а
в другое
время движения по ней было очень мало.
Наш флигель стоял
в глубине двора, примыкая с одной стороны к каменице, с другой — к густому саду. За ним был еще флигелек, где жил тоже с незапамятных
времен военный доктор Дударев.
Отец был человек глубоко религиозный, но совершенно не суеверный, и его трезвые, иногда юмористические объяснения страшных рассказов
в значительной степени рассеивали
наши кошмары и страхи. Но на этот раз во
время рассказа о сыне и жуке каждое слово Скальского, проникнутое глубоким убеждением, падало
в мое сознание. И мне казалось, что кто-то бьется и стучит за стеклом
нашего окна…
Наши отношения с паном Уляницким
в это
время были наилучшие.
Дешерт долго не появлялся
в нашем доме, и только от
времени до
времени доносились слухи о новых его жестокостях
в семье и на деревне.
Однажды я сидел
в гостиной с какой-то книжкой, а отец,
в мягком кресле, читал «Сын отечества». Дело, вероятно, было после обеда, потому что отец был
в халате и
в туфлях. Он прочел
в какой-то новой книжке, что после обеда спать вредно, и насиловал себя, стараясь отвыкнуть; но порой преступный сон все-таки захватывал его внезапно
в кресле. Так было и теперь:
в нашей гостиной было тихо, и только по
временам слышался то шелест газеты, то тихое всхрапывание отца.
В это
время мы переехали уже из центра города на окраину, и дом
наш окнами глядел на пустырь, по которому бегали стаями полуодичавшие собаки…
Вскоре после этого пьесы, требовавшие польских костюмов, были воспрещены, а еще через некоторое
время польский театр вообще надолго смолк
в нашем крае. Но романтическое чувство прошлого уже загнездилось
в моей душе, нарядившись
в костюмы старой Польши.
Однажды отец с матерью долго ночью засиделись у Рыхлинских. Наконец сквозь дремоту я услышал грохот
нашей брички во дворе, а через некоторое
время совсем проснулся от необычайного ощущения: отец и мать, оба одетые, стояли
в спальне и о чем-то горячо спорили, забыв, очевидно, и о позднем часе, и о спящих детях. Разговор шел приблизительно такой...
Вследствие этого, выдержав по всем предметам, я решительно срезался на математике и остался на второй год
в том же классе.
В это
время был решен
наш переезд к отцу,
в Ровно.
Но через некоторое
время мы, дети, стали замечать, что
наша жизнерадостная тетка часто приходит с заплаканными глазами, запирается с моей матерью
в комнате, что-то ей рассказывает и плачет.
Одно
время я даже заинтересовался географией с той точки зрения, где можно бы
в наше прозаическое
время найти уголок для восстановления Запорожской сечи, и очень обрадовался, услыхав, что Садык — паша Чайковский ищет того же романического прошлого на Дунае,
в Анатолии и
в Сирии…
Пробыл он
в нашем городе несколько дней, и
в течение этого
времени распространилось известие, что его переводят попечителем учебного округа на Кавказ.
Через три недели он уехал… Первое
время мне показалось, что
в гимназии точно сразу потемнело… Помня
наш разговор на улице, я подправил, как мог, свои математические познания и… старался подтянуть свою походку…
Однажды у нас исключили двух или трех бедняков за невзнос платы. Мы с Гаврилой беспечно шли
в гимназию, когда навстречу нам попался один из исключенных, отосланный домой. На
наш вопрос, почему он идет из гимназии не
в урочное
время, он угрюмо отвернулся. На глазах у него были слезы…
В это
время мне довелось быть
в одном из городов
нашего юга, и здесь я услышал знакомую фамилию. Балмашевский был
в этом городе директором гимназии. У меня сразу ожили воспоминания о
нашем с Гаврилой посягательстве на права государственного совета, о симпатичном вмешательстве Балмашевского, и мне захотелось повидать его. Но мои знакомые, которым я рассказал об этом эпизоде, выражали сомнение: «Нет, не может быть! Это, наверное, другой!»
Когда
наш смех достигал до его слуха, он на
время отрывался от вдохновенного творчества, грозил нам кулаком и опять погружался
в свое занятие.
Однажды бубенчики прогремели
в необычное
время. Таратайка промелькнула мимо
наших ворот так быстро, что я не разглядел издали фигуры сидевших, но по знакомому сладкому замиранию сердца был убежден, что это проехала она. Вскоре тележка вернулась пустая. Это значило, что сестры остались где-нибудь на вечере и будут возвращаться обратно часов
в десять.
Еще через некоторое
время по улицам
нашего городка слышны были своеобразные звуки еврейского оркестра,
в котором преобладали флейты и кларнеты.
Я опять
в первый раз услыхал, что я — «воспитанный молодой человек», притом «из губернии», и это для меня была приятная новость.
В это
время послышалось звяканье бубенчиков. По мосту и затем мимо нас проехала небольшая тележка, запряженная круглой лошадкой;
в тележке сидели обе сестры Линдгорст, а на козлах, рядом с долговязым кучером, — их маленький брат. Младшая обернулась
в нашу сторону и приветливо раскланялась. Старшая опять надменно кивнула головой…
К счастью или к несчастью, около этого
времени в наш город приехал учитель танцев, и моя мать условилась с Линдгорст пригласить его для обучения детей совместно.
Неточные совпадения
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. // Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу
в ней тьма тём, // А ни
в одной-то душеньке // Спокон веков до
нашего // Не загорелась песенка // Веселая и ясная, // Как вёдреный денек. // Не дивно ли? не страшно ли? // О
время,
время новое! // Ты тоже
в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
В самое то
время, когда взаимная
наша дружба утверждалась, услышали мы нечаянно, что объявлена война.
Что касается до внутреннего содержания «Летописца», то оно по преимуществу фантастическое и по местам даже почти невероятное
в наше просвещенное
время.
Но
в том-то именно и заключалась доброкачественность
наших предков, что как ни потрясло их описанное выше зрелище, они не увлеклись ни модными
в то
время революционными идеями, ни соблазнами, представляемыми анархией, но остались верными начальстволюбию и только слегка позволили себе пособолезновать и попенять на своего более чем странного градоначальника.
Лишь
в позднейшие
времена (почти на
наших глазах) мысль о сочетании идеи прямолинейности с идеей всеобщего осчастливления была возведена
в довольно сложную и не изъятую идеологических ухищрений административную теорию, но нивеляторы старого закала, подобные Угрюм-Бурчееву, действовали
в простоте души единственно по инстинктивному отвращению от кривой линии и всяких зигзагов и извилин.