Неточные совпадения
Где-то горело, где-то проносились
в пыли и
дыму всадники
в остроконечных шапках, где-то трещали выстрелы, и ветер уносил белые дымки, как на солдатском стрельбище.
«Душа» туманным столбом подлетела к могиле, постояла над ней, колеблясь, как
дым, потом свернулась спирально, как змея, и с глухим стоном ушла
в могилу.
— О — о-от — че на — а-ш… Иже еси на небе — си — и-и… — Опять неопределенный туман, звяканье кадильницы, клубы
дыма, возгласы, не отмечаемые памятью, вереница вялых мыслей
в голове…
В открытые окна из церкви синими струйками тянется ароматный
дым,
в углах и над алтарем ютятся мечтательные тени, огни свечей выступают ярче, фигура Христа из синеватой мглы простирает поднятые руки, и тихое пение хора несется стройно, колыхаясь
в прощальных лучах затихающего дня…
«Пан Лохманович, — говорил про него капитан, — знает, чем пахнет
дым из каждой печной трубы
в Гарном Луге».
Или иначе: на замок нападают казаки и гайдамаки, весь остров
в белом
дыму…
Клубок пыли исчез. Я повернулся к городу. Он лежал
в своей лощине, тихий, сонный и… ненавистный. Над ним носилась та же легкая пелена из пыли,
дыма и тумана, местами сверкали клочки заросшего пруда, и старый инвалид дремал
в обычной позе, когда я проходил через заставу. Вдобавок, около пруда, на узкой деревянной кладочке, передо мной вдруг выросла огромная фигура Степана Яковлевича, ставшего уже директором. Он посмотрел на меня с высоты своего роста и сказал сурово...
Вам не видать таких сражений!.. // Носились знамена, как тени, //
В дыму огонь блестел, // Звучал булат, картечь визжала, // Рука бойцов колоть устала, // И ядрам пролетать мешала // Гора кровавых тел.
Неточные совпадения
Что ж мой Онегин? Полусонный //
В постелю с бала едет он: // А Петербург неугомонный // Уж барабаном пробужден. // Встает купец, идет разносчик, // На биржу тянется извозчик, // С кувшином охтенка спешит, // Под ней снег утренний хрустит. // Проснулся утра шум приятный. // Открыты ставни; трубный
дым // Столбом восходит голубым, // И хлебник, немец аккуратный, //
В бумажном колпаке, не раз // Уж отворял свой васисдас.
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит.
Дым из трубок //
В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему, не вижу я.) // Теперь беседуют друзья:
И
в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не будет видеть; // Она должна
в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как
дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Промозглый сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула, с железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел
дым и не давало тепла, — вот обиталище, где помещен был наш <герой>, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать внимание соотечественников
в тонком новом фраке наваринского пламени и
дыма.
— Ваше сиятельство! не сойду с места, покуда не получу милости! — говорил <Чичиков>, не выпуская сапог князя и проехавшись, вместе с ногой, по полу
в фраке наваринского пламени и
дыма.