Неточные совпадения
Не помню,
в этот или
другой раз, он сказал с особенным выражением...
Страшен был не он, с его хвостом, рогами и даже огнем изо рта. Страшно было ощущение какого-то
другого мира, с его вмешательством, непонятным, таинственным и грозным… Всякий
раз, когда кто-нибудь умирал по соседству, особенно если умирал неожиданно, «наглою» смертью «без покаяния», — нам становилась страшна тьма ночи, а
в этой тьме — дыхание ночного ветра за окном, стук ставни, шум деревьев
в саду, бессознательные вскрикивания старой няньки и даже простой жук, с смутным гудением ударяющийся
в стекла…
Поп оказался жадный и хитрый. Он убил и ободрал молодого бычка, надел на себя его шкуру с рогами, причем попадья кое — где зашила его нитками, пошел
в полночь к хате мужика и постучал рогом
в оконце. Мужик выглянул и обомлел. На
другую ночь случилось то же, только на этот
раз чорт высказал категорическое требование: «
Вiдай мoï грошi»…
Иной
раз и хотелось уйти, но из-за горизонта
в узком просвете шоссе, у кладбища, то и дело появлялись какие-то пятнышки, скатывались, росли, оказывались самыми прозаическими предметами, но на смену выкатывались
другие, и опять казалось: а вдруг это и есть то, чего все ждут.
В пансионе Окрашевской учились одни дети, и я чувствовал себя там ребенком. Меня привозили туда по утрам, и по окончании урока я сидел и ждал, пока за мной заедет кучер или зайдет горничная. У Рыхлинскогс учились не только маленькие мальчики, но и великовозрастные молодые люди, умевшие уже иной
раз закрутить порядочные усики. Часть из них училась
в самом пансионе,
другие ходили
в гимназию. Таким образом я с гордостью сознавал, что впервые становлюсь членом некоторой корпорации.
Однажды, сидя еще на берегу, он стал дразнить моего старшего брата и младшего Рыхлинского, выводивших последними из воды. Скамеек на берегу не было, и, чтобы надеть сапоги, приходилось скакать на одной ноге, обмыв
другую в реке. Мосье Гюгенет
в этот день расшалился, и, едва они выходили из воды, он кидал
в них песком. Мальчикам приходилось опять лезть
в воду и обмываться. Он повторил это много
раз, хохоча и дурачась, пока они не догадались разойтись далеко
в стороны, захватив сапоги и белье.
Мальчик после этого несколько
раз ходил с Кучальский, обуздывая свою живость и стараясь попасть
в сдержанный тон моего бывшего
друга.
Вдали, под
другим берегом, отчетливо рисуясь на синеве и зелени, плавали лебеди, которых я тогда видел
в первый
раз.
В эти минуты их можно было принять за двух неразлучных
друзей. Но иной
раз капитан за глаза говорил с горечью...
В следующий
раз, проходя опять тем же местом, я вспомнил вчерашнюю молитву. Настроение было
другое, но… кто-то как будто упрекнул меня: «Ты стыдишься молиться, стыдишься признать свою веру только потому, что это не принято…» Я опять положил книги на панель и стал на колени…
Мне тоже порой казалось, что это занимательно и красиво, и иной
раз я даже мечтал о том, что когда-нибудь и я буду таким же уездным сатириком, которого одни боятся,
другие любят, и все,
в сущности, уважают за то, что он никого сам не боится и своими выходками шевелит дремлющее болото.
Это входило у меня
в привычку. Когда же после Тургенева и
других русских писателей я прочел Диккенса и «Историю одного города» Щедрина, — мне показалось, что юмористическая манера должна как
раз охватить и внешние явления окружающей жизни, и их внутренний характер. Чиновников, учителей, Степана Яковлевича, Дидонуса я стал переживать то
в диккенсовских, то
в щедринских персонажах.
Это продолжалось многие годы, пока… яркие облака не сдвинулись, вновь изменяя еще
раз мировую декорацию, и из-за них не выглянула опять бесконечность, загадочно ровная, заманчивая и дразнящая старыми загадками сфинкса
в новых формах… И тогда я убедился, что эти вопросы были только отодвинуты, а не решены
в том или
другом смысле.
Я, конечно, ничего ни с кем не говорил, но отец с матерью что-то заметили и без меня. Они тихо говорили между собой о «пане Александре», и
в тоне их было слышно искреннее сожаление и озабоченность. Кажется, однако, что на этот
раз Бродский успел справиться со своим недугом, и таким пьяным, как
других письмоводителей, я его не видел. Но все же при всей детской беспечности я чувствовал, что и моего нового
друга сторожит какая-то тяжелая и опасная драма.
День был воскресный. Ученики должны быть у обедни
в старом соборе, на хорах. С разрешения гимназического начальства я обыкновенно ходил
в другую церковь, но этот
раз меня потянуло
в собор, где я надеялся встретить своего соседа по парте и приятеля Крыштановича, отчасти уже знакомого читателям предыдущих моих очерков. Это был юноша опытный и авторитетный, и я чувствовал потребность излить перед ним свою переполненную душу.
Раз она села рядом со мной, а я тотчас пересел
в другое место.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. //
В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул
в первый
раз курок. // Вот порох струйкой сероватой // На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, //
Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.
И сколько
раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться
в сторону, умели среди бела дня попасть вновь
в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман
друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить
друг друга: где выход, где дорога?
И становился
в этом курсе совершенно
другой Александр Петрович и с первых же
раз возвещал, что доселе он требовал от них простого ума, теперь потребует ума высшего.
Наконец бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто
в яму,
в ворота гостиницы, и Чичиков был встречен Петрушкою, который одною рукою придерживал полу своего сюртука, ибо не любил, чтобы расходились полы, а
другою стал помогать ему вылезать из брички. Половой тоже выбежал, со свечою
в руке и салфеткою на плече. Обрадовался ли Петрушка приезду барина, неизвестно, по крайней мере, они перемигнулись с Селифаном, и обыкновенно суровая его наружность на этот
раз как будто несколько прояснилась.