Неточные совпадения
С этого памятного вечера и Януш, и старый зáмок,
от которого прежде веяло на
меня каким-то смутным величием, потеряли в моих глазах всю свою привлекательность.
Как бы то ни было, на примере старого зáмка
я узнал впервые истину, что
от великого до смешного один только шаг. Великое в зáмке поросло плющом, повиликой и мхами, а смешное казалось
мне отвратительным, слишком резало детскую восприимчивость, так как ирония этих контрастов была
мне еще недоступна.
Теперь
меня закрывало
от него тяжелое горе.
Порой, спрятавшись в кустах,
я наблюдал за ним;
я видел, как он шагал по аллеям, все ускоряя походку, и глухо стонал
от нестерпимой душевной муки.
Но он, пробудясь
от мрачного и безнадежного созерцания, сурово взглянул на
меня и осадил холодным вопросом...
Мне ничего не было нужно.
Я быстро отвернулся, стыдясь своего порыва, боясь, чтоб отец не прочел его в моем смущенном лице. Убежав в чащу сада,
я упал лицом в траву и горько заплакал
от досады и боли.
Я все ждал разрешения этих вопросов и инстинктивно бегал и
от няньки с ее перьями, и
от знакомого ленивого шепота яблоней в нашем маленьком садике, и
от глупого стука ножей, рубивших на кухне котлеты.
Шатаясь по улицам,
я всматривался детски-любопытными глазами в незатейливую жизнь городка с его лачугами, вслушивался в гул проволок на шоссе, вдали
от городского шума, стараясь уловить, какие вести несутся по ним из далеких больших городов, или в шелест колосьев, или в шепот ветра на высоких гайдамацких могилах.
Но вдруг лицо его исказилось
от страха; он вскрикнул и мгновенно исчез, спрыгнув с окна.
Я инстинктивно оглянулся и увидел странное явление, поразившее
меня, впрочем, больше удивлением, чем ужасом.
Я несколько отодвинулся
от стены и, согласно рыцарским правилам нашего базара, тоже положил руки в карманы. Это было признаком, что
я не боюсь противника и даже отчасти намекаю на мое к нему презрение.
Мгновение было критическое;
от него зависел характер дальнейших отношений.
Я ждал, но мой противник, окинув
меня тем же испытующим взглядом, не шевелился.
И, отмахнувшись
от сконфуженного товарища,
я полез на забор.
—
От какого серого камня? — переспросил
я, не понимая.
Все это заставило
меня глубоко задуматься. Валек указал
мне моего отца с такой стороны, с какой
мне никогда не приходило в голову взглянуть на него: слова Валека задели в моем сердце струну сыновней гордости;
мне было приятно слушать похвалы моему отцу, да еще
от имени Тыбурция, который «все знает»; но вместе с тем дрогнула в моем сердце и нота щемящей любви, смешанной с горьким сознанием: никогда этот человек не любил и не полюбит
меня так, как Тыбурций любит своих детей.
А пока
я стал ходить между могилами, присматриваясь к ним
от нечего делать и стараясь разобрать стертые надписи на обросших мхом надгробных камнях.
Шатаясь таким образом
от могилы к могиле,
я наткнулся на полуразрушенный просторный склеп.
Две струи света резко лились сверху, выделяясь полосами на темном фоне подземелья; свет этот проходил в два окна, одно из которых
я видел в полу склепа, другое, подальше, очевидно, было пристроено таким же образом; лучи солнца проникали сюда не прямо, а прежде отражались
от стен старых гробниц; они разливались в сыром воздухе подземелья, падали на каменные плиты пола, отражались и наполняли все подземелье тусклыми отблесками; стены тоже были сложены из камня; большие широкие колонны массивно вздымались снизу и, раскинув во все стороны свои каменные дуги, крепко смыкались кверху сводчатым потолком.
Я отдал ей яблоки, а Валек, разломив булку, часть подал ей, а другую снес «профессору». Несчастный ученый равнодушно взял это приношение и начал жевать, не отрываясь
от своего занятия.
Я переминался и ежился, чувствуя себя как будто связанным под гнетущими взглядами серого камня.
— Пусти! — проговорил
я упрямо. — Сейчас отпусти! — и при этом
я сделал инстинктивное движение, как бы собираясь топнуть ногой, но
от этого весь только забился в воздухе.
Он казался сильно уставшим. Платье его было мокро
от дождя, лицо тоже; волосы слиплись на лбу, во всей фигуре виднелось тяжелое утомление.
Я в первый раз видел это выражение на лице веселого оратора городских кабаков, и опять этот взгляд за кулисы, на актера, изнеможенно отдыхавшего после тяжелой роли, которую он разыгрывал на житейской сцене, как будто влил что-то жуткое в мое сердце. Это было еще одно из тех откровений, какими так щедро наделяла
меня старая униатская «каплица».
От окружающих
я давно уже знал, что со всем этим соединяется презрение.
Я даже чувствовал, как из глубины души во
мне подымается вся горечь презрения, но
я инстинктивно защищал мою привязанность
от этой горькой примеси, не давая им слиться.
Я всегда боялся отца, а теперь тем более. Теперь
я носил в себе целый мир смутных вопросов и ощущений. Мог ли он понять
меня? Мог ли
я в чем-либо признаться ему, не изменяя своим друзьям?
Я дрожал при мысли, что он узнает когда-либо о моем знакомстве с «дурным обществом», но изменить этому обществу, изменить Валеку и Марусе
я был не в состоянии. К тому же здесь было тоже нечто вроде «принципа»: если б
я изменил им, нарушив данное слово, то не мог бы при встрече поднять на них глаз
от стыда.
— Не верю ни одному слову… Что вам надо
от этих людей? Где доказательства?.. Словесных доносов
я не слушаю, а письменный вы обязаны доказать… Молчать! это уж мое дело… Не желаю и слушать.
— Твой отец, малый, самый лучший из всех судей, начиная
от царя Соломона… Однако знаешь ли ты, что такое curriculum vitae [Краткое жизнеописание. (Ред.)]? He знаешь, конечно. Ну а формулярный список знаешь? Ну, вот видишь ли: curriculum vitae — это есть формулярный список человека, не служившего в уездном суде… И если только старый сыч кое-что пронюхал и сможет доставить твоему отцу мой список, то… ах, клянусь богородицей, не желал бы
я попасть к судье в лапы…
Прошло четыре томительных дня.
Я грустно ходил по саду и с тоской смотрел по направлению к горе, ожидая, кроме того, грозы, которая собиралась над моей головой. Что будет,
я не знал, но на сердце у
меня было тяжело.
Меня в жизни никто еще не наказывал; отец не только не трогал
меня пальцем, но
я от него не слышал никогда ни одного резкого слова. Теперь
меня томило тяжелое предчувствие.
— Отпустите мальчика, — повторил Тыбурций, и его широкая ладонь любовно погладила мою опущенную голову. — Вы ничего не добьетесь
от него угрозами, а между тем
я охотно расскажу вам все, что вы желаете знать… Выйдем, пан судья, в другую комнату.
Ничего этого тогда для
меня не существовало; был только маленький мальчик, в сердце которого встряхнули два разнородных чувства: гнев и любовь, — так сильно, что это сердце замутилось, как мутятся
от толчка в стакане две отстоявшиеся разнородные жидкости.
— Передай это… Тыбурцию… Скажи, что
я покорнейше прошу его, — понимаешь?.. покорнейше прошу — взять эти деньги…
от тебя… Ты понял?.. Да еще скажи, — добавил отец, как будто колеблясь, — скажи, что если он знает одного тут… Федоровича, то пусть скажет, что этому Федоровичу лучше уйти из нашего города… Теперь ступай, мальчик, ступай скорее.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель
от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец //
Я поведу их под венец… //
Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной //
Мне приходили на язык, //
От коих
я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого
я пьян бывал!
Но
я отстал
от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав
от суеты, // С ним подружился
я в то время. //
Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. //
Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.