Неточные совпадения
«
А,
какая там жизнь!» или: «Живем,
как горох при дороге!»
А иные посмелее принимались рассказывать иной раз
такое, что не всякий соглашался слушать. К тому же у них тянулась долгая тяжба с соседним помещиком из-за чинша [Чинш (польск.) — плата, вносимая владельцу земли за ее бессрочную наследственную аренду.], которую лозищане сначала проиграли,
а потом вышло как-то
так, что наследник помещика уступил… Говорили, что после этого Лозинские стали «еще гордее», хотя не стали довольнее.
И он, Лозинский, подавал свой голос не хуже людей, и хоть, правду сказать, сделалось не
так,
как они хотели со своим хозяином,
а все-таки ему понравилось и то, что человека,
как бы то ни было, спросили.
А что
такое тикет,
так это вот эта самая синяя бумажка, которую надо беречь
как зеницу ока.
Пока Лозинская читала письмо, люди глядели на нее и говорили между собой, что вот и в
такой пустой бумажке
какая может быть великая сила, что человека повезут на край света и нигде уже не спросят плату. Ну, разумеется, все понимали при этом, что
такая бумажка должна была стоить Осипу Лозинскому немало денег.
А это, конечно, значит, что Лозинский ушел в свет не напрасно и что в свете можно-таки разыскать свою долю…
Что-то
такое, о чем
как будто бы знали когда-то в той стороне старые люди,
а дети иной раз прикидываются, что и они тоже знают…
— Да! говори ты ему, когда он не понимает, — с досадой перебил Дыма. — Вот если бы ты его в свое время двинул в ухо,
как я тебе говорил, то, может,
так или иначе, мы бы теперь были на пароходе.
А уж оттуда все равно в воду бы не бросили! Тем более, у нас сестра с билетом!
Пошли.
А в кабаке стоит старый человек, с седыми,
как щетина, волосами, да и лицо тоже все в щетине. Видно сразу:
как ни бреется,
а борода все-таки из-под кожи лезет,
как отава после хорошего дождя.
Как увидели наши приятели
такого шероховатого человека посреди гладких и аккуратных немцев, и показалось им в нем что-то знакомое. Дыма говорит тихонько...
Так и вышло. Поговоривши с немцем, кабатчик принес четыре кружки с пивом (четвертую для себя) и стал разговаривать. Обругал лозищан дураками и объяснил, что они сами виноваты. — «Надо было зайти за угол, где над дверью написано: «Billetenkasse». Billeten — это и дураку понятно, что значит билет, a Kasse
так касса и есть.
А вы лезете,
как стадо в городьбу, не умея отворить калитки».
Матвей опустил голову и подумал про себя: «правду говорит — без языка человек,
как слепой или малый ребенок».
А Дыма, хоть, может быть, думал то же самое, но
так как был человек с амбицией, то стукнул кружкой по столу и говорит...
А в другой раз в сильную качку, когда на носу их парохода стояла целая туча брызгов, он опять смотрел,
как такой же кораблик, весь наклонившись набок, летел,
как птица.
—
А это, я вам скажу, всюду
так:
как ты кому,
так и тебе люди: мягкому и на доске мягко,
а костистому жестко и на перине.
А такого шероховатого человека,
как вы, я еще, признаться, и не видывал…
—
А, вот видите вы,
как оно хорошо, — сказал Дыма и оглянулся,
как будто это он сам выдумал этого мистера Борка. — Ну, веди же нас, когда
так, на свою заезжую станцию.
— Ну, пожалуйста, не надо этого делать, — взмолился Берко, к имени которого теперь все приходилось прибавлять слово «мистер». — Мы уже скоро дойдем, уже совсем близко.
А это они потому, что…
как бы вам сказать… Им неприятно видеть
таких очень лохматых,
таких шорстких,
таких небритых людей,
как ваши милости. У меня есть тут поблизости цирюльник… Ну, он вас приведет в порядок за самую дешевую цену. Самый дешевый цирюльник в Нью-Йорке.
— Ну, когда вы
такой упрямый человек, что все хотите по-своему… то идите, куда знаете. Я себе пойду в вагон,
а вы,
как хотите… Джон! Отдай барышне багаж. Каждый человек может итти своей дорогой.
— Я, мистер Борк,
так понимаю твои слова, что это не барин,
а бездельник, вроде того,
какие и у нас бывают на ярмарках. И шляпа на нем, и белая рубашка, и галстук…
а глядишь, уже кто-нибудь кошелька и не досчитался…
«Правду сказать, — думал он, — на этом свете человек думает
так,
а выходит иначе, и если бы человек знал,
как выйдет, то, может, век бы свековал в Лозищах, с родной бедою».
—
А это, видно, и здесь
так же,
как и всюду на свете, — прибавил к этому Дыма.
—
А! хотите вы знать, что я вам скажу? Америка —
такая сторона,
такая сторона… Она перемалывает людей,
как хорошая мельница.
— Э, вы совсем не то говорите, что надо. Если бы вы захотели, я повел бы вас в нашу синагогу… Ну, вы увидели бы,
какая у нас хорошая синагога.
А наш раввин здесь в
таком почете,
как и всякий священник. И когда его вызывали на суд, то он сидел с их епископом, и они говорили друг с другом… Ну, совсем
так,
как двоюродные братья.
— Ну, — ответил Борк, вздохнув, — мы, старики, все-таки держимся,
а молодежь…
А! что тут толковать! Вот и моя дочь пришла ко мне и говорит: «
Как хочешь, отец, незачем нам пропадать. Я пойду на фабрику в субботу. Пусть наша суббота будет в воскресенье».
—
А ну! Что вы скажете? — спросил Борк, глядя на лозищанина острым взглядом. — Вот
как они тут умеют рассуждать. Поверите вы мне, на каждое ваше слово он вам сейчас вот
так ответит, что у вас язык присохнет. По-нашему, лучшая вера та, в которой человек родился, — вера отцов и дедов.
Так мы думаем, глупые старики.
— Ну, он говорит
так: значит, будет на свете много самых лучших вер, потому что ваши деды верили по-вашему…
Так? Ага!
А наши деды — по-нашему. Ну, что же дальше?
А дальше будет вот что: лучшая вера
такая,
какую человек выберет по своей мысли… Вот
как они говорят, молодые люди…
А в селе
такие же девушки и молодицы,
как вот эта Анна, только одеты чище и лица у них не
такие запуганные,
как у Анны, и глаза смеются,
а не плачут.
Кресло, знаешь,
такое хорошее,
а только
как сел в него — и кончено.
Вижу, делает немец не
так,
как надо,
а двинуться не могу.
А Анна уже ничего не видела, но все-таки смеялась, зараженная общим хохотом и глядя на сухопарого американца, который все еще икал и
как будто давился.
Матвей попробовал вернуться. Он еще не понимал хорошенько, что
такое с ним случилось, но сердце у него застучало в груди,
а потом начало
как будто падать. Улица, на которой он стоял, была точь-в-точь
такая,
как и та, где был дом старой барыни. Только занавески в окнах были опущены на правой стороне,
а тени от домов тянулись на левой. Он прошел квартал, постоял у другого угла, оглянулся, вернулся опять и начал тихо удаляться, все оглядываясь, точно его тянуло к месту или на ногах у него были пудовые гири.
Но тогда их было еще не
так много, и, на несчастье Матвея, ему не встретилось ни одного, когда он стоял среди толпы и кричал,
как человек, который тонет. Американцы останавливались, взглядывали с удивлением на странного человека и шли дальше…
А когда опять к этому месту стал подходить полисмен, то Лозинский опять быстро пошел от него и скрылся на мосту…
«
А! Подойду к первому, возьму косу из рук, взмахну раз-другой,
так тут уже и без языка поймут, с
каким человеком имеют дело… Да и народ, работающий около земли, должен быть проще,
а паспорта, наверное, не спросят в деревне. Только когда, наконец, кончится этот проклятый город?..»
Но, вместо этого, внезапно целая куча домов опять выступала из-за зелени, и Матвей опять попадал
как будто в новый город; порой даже среди скромных коттеджей опять подымались гордые дома в шесть и семь этажей,
а через несколько минут опять маленькие домики и
такая же дорога,
как будто этот город не может кончиться,
как будто он занял уже весь свет…
Матвей вышел,
а пустой вагон как-то радостно закатился по кругу. Кондуктор гасил на ходу огни, окна вагона точно зажмуривались, и скоро Матвей увидел,
как он вкатился во двор станции и стал под навесом, где, покрытые тенью, отдыхали другие
такие же вагоны…
Но человек без языка шевельнулся на земле
так,
как недавно шевельнулся ему навстречу волк в своей клетке. Он подумал, что это тот, чей голос он слышал недавно,
такой резкий и враждебный.
А если и не тот самый, то, может быть, садовый сторож, который прогонит его отсюда…
Матвей думал, что далее он увидит отряд войска. Но, когда пыль стала ближе и прозрачнее, он увидел, что за музыкой идут — сначала рядами,
а потом,
как попало, в беспорядке — все
такие же пиджаки,
такие же мятые шляпы,
такие же пыльные и полинялые фигуры.
А впереди всей этой пестрой толпы, высоко над ее головами, плывет и колышется знамя, укрепленное на высокой платформе на колесах. Кругом знамени, точно стража, с десяток людей двигались вместе с толпой…
Это было для него очень кстати,
так как приятели-ирландцы разбрелись, Тамани-холл не нуждался более в его голосе,
а работы все не находилось…
А поезд летел, и звон, мерный, печальный, оглашал то спящие ущелья, то долины, то улицы небольших городов, то станции, где рельсы скрещивались,
как паутина, где, шумя,
как ветер в непогоду, пролетали
такие же поезда, по всем направлениям, с
таким же звоном, ровным и печальным.
Мост вздрагивал и напрягался под тяжестью,
как туго натянутая струна,
а другой
такой же мост, кинутый с берега на берег, на страшной высоте, казался тонкой полоской кружева, сквозившей во мгле.
Матвей удивлялся уже ранее, что здесь, по-видимому, нет особых вагонов для «простого народа»,
а теперь подумал, что
такого молодца в
таких штанах, да еще с сигарой, едва ли потерпят рядом с собой остальные пассажиры, несмотря даже на его новый цилиндр,
как будто украденный.
Матвей глядел на все это со смешанным чувством: чем-то родственным веяло на него от этого простора, где
как будто еще только закипала первая борьба человека с природой, и ему становилось грустно:
так же вот где-нибудь живут теперь Осип и Катерина,
а он… что будет с ним в неведомом месте после всего, что он наделал?
Ему стало
так горько, что он решил лучше заснуть… И вскоре он действительно спал, сидя и закинув голову назад.
А по лицу его, при свете электрического фонаря, проходили тени грустных снов, губы подергивались, и брови сдвигались,
как будто от внутренней боли…
А в это время полицейский Джон объяснил судье Дикинсону, при
каких обстоятельствах обнаружились намерения незнакомца. Он рассказал, что, когда он подошел к нему, тот взял его руку вот
так (Джон взял руку, судьи), потом наклонился вот этак…
Глаза его с волнением видели здесь следы прошлого. Вот за углом
как будто мелькнула чья-то фигура. Вот она появляется из-за угла, ступая
так тяжело, точно на ногах у нее пудовые гири, и человек идет, с тоской оглядывая незнакомые дома,
как две капли воды похожие друг на друга… «Все здесь
такое же, — думал про себя Лозинский, — только… нет уже того человека, который блуждал по этой улице два года назад,
а есть другой…»