Неточные совпадения
Этот кухарь явится за пять дней
до банкета, и, прежде всего,
начнет гулять.
Несмотря на то, что у гостей мужского пола нагревались чубы и рделися щеки еще при первой перемене, батенька, с самого
начала стола, ходили и,
начиная с пана полковника и
до последнего гостя, упрашивали побольше кушать, выбирая из мисок куски мяс, и клали их на тарелки каждому и упрашивали скушать все; даже вспотеют, ходя и кланяясь, а все просят, приговаривая печальным голосом, что конечно-де я чем прогневал пана Чупринского, что он обижает меня и в рот ничего не берет?
Когда уже с нами достигнуто
до главнейшего, то есть, когда обеспечено было наше здоровье, тогда
начали подумывать о последующем. В один день, когда у батеньки разболелась голова от нашего шуму, и они досадовали, что нами переломаны были лучшие из прищеп в саду, так они, вздохнувши, сказали маменьке:"А что, душко, пора бы наших хлопцев отдать учиться письму?"
Пан полковник, хотя кушал индейку, начиненную сарацинским пшеном с изюмом,
до того прельстился нашим пением, что, забыв, что он за столом,
начал нам подтягивать басом, довольно приятно, хотя за жеванием не разводил губ, причем был погружен в глубокие мысли, чаятельно вспомнил свои молодые лета, учение в школе и таковое же пение.
Если сии стррки дойдут
до могущих еще быть в живых современников моих, то, во-первых, они не дадут мне солгать, что в век нашей златой старовины все так бывало и с ними, и с нами, и со всеми,
начиная от «воспитания», то есть вскормления (теперь под словом, «воспитание» разумеется другое, совсем противное), чрез все учение у панов Кнышевских, приключения в школе, субботки, Фтеодосия, так и у доминов Галушкинских, даже
до хождения на вечерницы; везде, взявши от семейства самого наиясновельможного пана гетьмана
до последнего подпрапорного (не в батеньке речь), везде все так было, конечно, с изменениями, но не с разительными.
Маменька очень обрадовались, что дочь их понравилась такому достойному человеку, и потом с полковником располагали, когда сделать свадьбу и прочее, и тут уже, кстати,
начали расспрашивать: кто жених, как зовут, откуда, что имеет, не имеет ли дурных качеств, то есть не пьяница ли он, не игрок ли, не буян ли и прочее такое. В наш век прямо обо всем таком старались узнавать всегда
до свадьбы, чтобы после не тужить.
Так вот вам и банкет! Вот вам и званый обед! Мы располагали сейчас ехать домой, чтобы утолить голод, мучащий нас. Могли ли мы, можно сказать, купавшиеся
до сего в масле, молоке и сметане, быть сыты такими флеровыми кушаньями. Вот с того-то времени
начал портиться свет. Все
начали подражать господину полковнику в угощеньи, и пошло везде все хуже и хуже…
Как жестокий мой, — точно «руководитель» (он чувствительно вел меня за руку, смеясь над моим страданием),
до того забылся и так сделался дерзок, — против кого же? — против урожденного, благородной крови Халявского, — что
начал меня толкать под бока, чтобы я шел скорее.
Только я и заметил, что когда Горб-Маявецкий найдет, где занять мне денег за ужасные проценты, на счет будущих благ, то наше дело очень быстро
начнет подходить все выше и выше, и уже дойдет
до самого высокого в губернии.
Не знаю наверное, в которой губернии — я много их проезжал — а помню, что в городе Туле, когда извозчик поспешал довезти нас
до своего знакомого постоялого двора, при проезде через одну улицу, из двора выбегает человек и
начинает просить нас заехать к ним во двор. Я призадумался было и рассуждал, почему он меня знает и на что я ему? Но человек просил убедительно сделать милость, не отказать, — будете-де после благодарить.
Начинаю просьбою, чтобы она умерла, и скорее, дабы я мог доказать любовь свою горестью такою, такою скорбию, отчаянием таким и таким, и пошел, пошел, все, чем далее, тем все выше тоном, все выше тоном, и наконец дописался
до того, что пишу — "умер и сам".
Да, видно, и пан Халявский (
до женитьбы моей меня, как обыкновенно, называли только панычем, а с того времени целым «паном» величать
начали) себе на уме, что такую подхватил!"А того и не знали, что приданое было на мой счет сделано, но суждения их тешили мой гонор и амбицию.
Любимейшею и твердою матернею было у меня — вояж мой в Санкт-Петербург, и я немедленно
начинал описывать его от самого дому, чрез каждую станцию,
до самой столицы.
Удивился я крепко, но должен был замолчать и согласиться с нею. Однако же, из любопытства,
начал примечать, что бы ее так веселило в городе? Примечать, примечать, как вот и не скрылось: у нас от раннего утра
до позднего вечера набито офицеров, и она, моя сударыня, между ними и кружится, и вертится, и юлит, и франтит, и смеется, и хохочет…