На плоскости бумаги, в двухмерном мире — эти строки рядом, но в другом мире… Я теряю цифроощущение: 20 минут — это может быть 200 или 200 000. И это так дико: спокойно, размеренно, обдумывая каждое слово, записывать то, что было у меня с R. Все равно
как если бы вы, положив нога на ногу, сели в кресло у собственной своей кровати — и с любопытством смотрели, как вы, вы же — корчитесь на этой кровати.
И вот — жуткая, нестерпимо-яркая, черная, звездная, солнечная ночь.
Как если бы внезапно вы оглохли: вы еще видите, что ревут трубы, но только видите: трубы немые, тишина. Такое было — немое — солнце.
Как если бы черные, точные буквы на этой странице — вдруг сдвинулись, в испуге расскакались какая куда — и ни одного слова, только бессмыслица: пуг-скак-как-. На улице — вот такая же рассыпанная, не в рядах, толпа — прямо, назад, наискось, поперек.
Неточные совпадения
Ну что «
если бы? Что «
если бы? Опять ее старая песня: ребенок. Или, может быть, что-нибудь новое — относительно… относительно той? Хотя уж тут
как будто… Нет, это было
бы слишком нелепо.
Но не ясно ли: блаженство и зависть — это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. И
какой был
бы смысл во всех бесчисленных жертвах Двухсотлетней Войны,
если бы в нашей жизни все-таки еще оставался повод для зависти. А он оставался, потому что оставались носы «пуговицей» и носы «классические» (наш тогдашний разговор на прогулке), потому что любви одних добивались многие, других — никто.
— А что,
если бы он был живой —
как у древних, а? Вот
бы — «б» — фонтан из толстых, шлепающих губ…
Я — один. Вечер. Легкий туман. Небо задернуто молочно-золотистой тканью,
если бы знать: что там — выше? И
если бы знать: кто — я,
какой — я?
…
Как я полон!
Если бы вы знали:
как я полон!
— Отчего же ты думаешь, что глупость — это нехорошо?
Если бы человеческую глупость холили и воспитывали веками так же,
как ум, может быть, из нее получилось
бы нечто необычайно драгоценное.
Если бы я мог взглянуть Ему в глаза,
как раньше, — прямо и преданно: «Вот я весь. Весь. Возьми меня!» Но теперь я не смел. Я с усилием — будто заржавели все суставы — поднял руку.
Сжавшись в комочек, забившись под навес лба — я как-то исподлобья, крадучись, видел: они шли из комнаты в комнату, начиная с правого конца коридора, и все ближе. Одни сидели застывшие,
как я; другие — вскакивали им навстречу и широко распахивали дверь — счастливцы!
Если бы я тоже…
…Вы —
если бы вы читали все это не в моих записях, похожих на какой-то древний, причудливый роман, —
если бы у вас в руках,
как у меня, дрожал вот этот еще пахнущий краской газетный лист —
если бы вы знали,
как я, что все это самая настоящая реальность, не сегодняшняя, так завтрашняя — разве не чувствовали
бы вы то же самое, что я?
Какими глазами я смотрел
бы на это могучее стеклянное чудовище,
если бы все оставалось
как вчера?
Если бы я знал, что завтра в 12 — я предам его… да, предам…
Я увидел на столе листок — последние две страницы вчерашней моей записи:
как оставил их там с вечера — так и лежали.
Если бы она видела, что я писал там… Впрочем, все равно: теперь это — только история, теперь это — до смешного далекое,
как сквозь перевернутый бинокль…
Если бы у меня была мать —
как у древних: моя — вот именно — мать. И чтобы для нее — я не Строитель «Интеграла», и не нумер Д-503, и не молекула Единого Государства, а простой человеческий кусок — кусок ее же самой — истоптанный, раздавленный, выброшенный… И пусть я прибиваю или меня прибивают — может быть, это одинаково, — чтобы она услышала то, чего никто не слышит, чтобы ее старушечьи, заросшие морщинами губы —
Захлопнулась дверь. Помню: внизу под дверью прицепилась какая-то бумажка и заскребла на полу, когда дверь закрывалась, а потом,
как колпаком, накрыло какой-то особенной, безвоздушной тишиной.
Если бы он сказал хоть одно слово — все равно
какое — самое пустяковое слово, я
бы все сдвинул сразу. Но он молчал.
Вот почему Бог беспределен, бесконечен вовсе не в том смысле, как нам представляется это, —
как если бы мы не могли Его обнять своей мыслью, — а в том, что Бог и не подлежит измерению и нет пределов, границ в Его существе.
Неточные совпадения
Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили
бы столько усилий для него,
как вы для добыванья своей копейки!.. да умели
бы так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием, не жалея себя,
как вы не жалели для добыванья своей копейки!..
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить,
как я вся перетревожилась.
— То есть,
если бы он не так со мной поступил; но он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
—
Если бы ты играл,
как прилично честному человеку. Но теперь не могу.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе,
если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами,
как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.