Неточные совпадения
Я, Д-503, строитель «Интеграла», — я только один из математиков Единого Государства. Мое привычное к цифрам перо не в силах создать музыки ассонансов и рифм. Я лишь попытаюсь записать то, что вижу, что думаю — точнее, что мы думаем (
именно так: мы, и пусть
это «МЫ» будет заглавием моих записей). Но ведь
это будет производная от нашей жизни, от математически совершенной жизни Единого Государства, а если так, то разве
это не будет само по себе, помимо моей воли, поэмой? Будет — верю и знаю.
И дальше сам с собою: почему красиво? Почему танец красив? Ответ: потому что
это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца
именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. И если верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей жизни (религиозные мистерии, военные парады), то
это значит только одно: инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы в теперешней нашей жизни — только сознательно…
И вот, так же как
это было утром, на эллинге, я опять увидел, будто только вот сейчас первый раз в жизни, увидел все: непреложные прямые улицы, брызжущее лучами стекло мостовых, божественные параллелепипеды прозрачных жилищ, квадратную гармонию серо-голубых шеренг. И так: будто не целые поколения, а я —
именно я — победил старого Бога и старую жизнь,
именно я создал все
это, и я как башня, я боюсь двинуть локтем, чтобы не посыпались осколки стен, куполов, машин…
Возможно, что
именно странные, непрозрачные обиталища древних породили
эту их жалкую клеточную психологию.
Хотелось зачеркнуть все
это — потому что
это выходит из пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда
именно такие колебания служат предвестником —
I-330…
Эта I меня раздражает, отталкивает — почти пугает. Но
именно потому-то я и сказал: да.
Она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у ней был все время
этот раздражающий икс. Там, за шторами, в ней происходило что-то такое — не знаю что, что выводило меня из терпения; мне хотелось спорить с ней, кричать на нее (
именно так), но приходилось соглашаться — не согласиться было нельзя.
Да, теперь
именно так: я чувствую там, в мозгу, какое-то инородное тело — как тончайший ресничный волосок в глазу: всего себя чувствуешь, а вот
этот глаз с волоском — нельзя о нем забыть ни на секунду…
Раньше мне
это как-то никогда не приходило в голову — но ведь
это именно так: мы, на земле, все время ходим над клокочущим, багровым морем огня, скрытого там — в чреве земли. Но никогда не думаем об
этом. И вот вдруг бы тонкая скорлупа у нас под ногами стала стеклянной, вдруг бы мы увидели…
Я не боюсь
этого слова — «ограниченность»: работа высшего, что есть в человеке, — рассудка — сводится
именно к непрерывному ограничению бесконечности, к раздроблению бесконечности на удобные, легко переваримые порции — дифференциалы.
В
этом именно божественная красота моей стихии — математики.
Да,
это так. И
именно потому —
именно потому я…
Мне как-то неловко, планетные мои читатели, рассказывать вам об
этом совершенно невероятном происшествии. Но что ж делать, если все
это было
именно так. А разве весь день с самого утра не был полон невероятностей, разве не похоже все на
эту древнюю болезнь сновидений? И если так — не все ли равно: одной нелепостью больше или меньше? Кроме того, я уверен: раньше или позже всякую нелепость мне удастся включить в какой-нибудь силлогизм.
Это меня успокаивает, надеюсь, успокоит и вас.
— Да, да,
именно… — я схватил его за руку. Я слышал сейчас: из крана умывальника — медленно капают капли в тишину. И я знал,
это — навсегда. Но все-таки почему же вдруг душа? Не было, не было — и вдруг… Почему ни у кого нет, а у меня…
Разряд — самое подходящее определение. Теперь я вижу, что
это было
именно как электрический разряд. Пульс моих последних дней становится все суше, все чаще, все напряженней — полюсы все ближе — сухое потрескивание — еще миллиметр: взрыв, потом — тишина.
Говорят, есть цветы, которые распускаются только раз в сто лет. Отчего же не быть и таким, какие цветут раз в тысячу — в десять тысяч лет. Может быть, об
этом до сих пор мы не знали только потому, что
именно сегодня пришло
это раз-в-тысячу-лет.
Да,
именно,
именно. Потому-то я и боюсь I, я борюсь с ней, я не хочу. Но почему же во мне рядом и «я не хочу» и «мне хочется»? В том-то и ужас, что мне хочется опять
этой вчерашней блаженной смерти. В том-то и ужас, что даже теперь, когда логическая функция проинтегрирована, когда очевидно, что она неявно включает в себя смерть, я все-таки хочу ее губами, руками, грудью, каждым миллиметром…
Вот: она сидит на горячей от солнца стеклянной скамье — на самой верхней трибуне, куда я ее принес. Правое плечо и ниже — начало чудесной невычислимой кривизны — открыты; тончайшая красная змейка крови. Она будто не замечает, что кровь, что открыта грудь… нет, больше: она видит все
это — но
это именно то, что ей сейчас нужно, и если бы юнифа была застегнута, — она разорвала бы ее, она…
Знакомо ли вам
это странное состояние? Ночью вы проснулись, раскрыли глаза в черноту и вдруг чувствуете — заблудились, и скорее, скорее начинаете ощупывать кругом, искать что-нибудь знакомое и твердое — стену, лампочку, стул.
Именно так я ощупывал, искал в Единой Государственной Газете — скорее, скорее — и вот...
И кажется, я — да, думаю, что
это был
именно я, — вскочил на камень, и оттуда солнце, головы, на синем — зеленая зубчатая пила, и я кричу...
— Да, да,
именно! И надо всем сойти с ума, необходимо всем сойти с ума — как можно скорее!
Это необходимо — я знаю.
— А ты не думаешь, что вершина —
это именно объединенные в организованное общество камни?
Скорей за газету: быть может — там… Я читаю газету глазами (
именно так: мои глаза сейчас — как перо, как счетчик, которые держишь, чувствуешь, в руках —
это постороннее,
это инструмент).
Если бы у меня была мать — как у древних: моя — вот
именно — мать. И чтобы для нее — я не Строитель «Интеграла», и не нумер Д-503, и не молекула Единого Государства, а простой человеческий кусок — кусок ее же самой — истоптанный, раздавленный, выброшенный… И пусть я прибиваю или меня прибивают — может быть,
это одинаково, — чтобы она услышала то, чего никто не слышит, чтобы ее старушечьи, заросшие морщинами губы —
— Скорее — к вам в кабинет… Я должен все — сейчас же!
Это хорошо, что
именно вам…
Это, может быть, ужасно, что
именно вам, но
это хорошо,
это хорошо…
И тогда я — захлебываясь, путаясь — все что было, все, что записано здесь. О себе настоящем, и о себе лохматом, и то, что она сказала тогда о моих руках — да,
именно с
этого все и началось, — и как я тогда не хотел исполнить свой долг, и как обманывал себя, и как она достала подложные удостоверения, и как я ржавел день ото дня, и коридоры внизу, и как там — за Стеною…
Все
это — несуразными комьями, клочьями — я захлебывался, слов не хватало. Кривые, двоякоизогнутые губы с усмешкой пододвигали ко мне нужные слова — я благодарно кивал: да, да… И вот (что же
это?) — вот уже говорит за меня он, а я только слушаю: «Да, а потом… Так
именно и было, да, да!»