Неточные совпадения
— Ну
что там: знание! Знание ваше это самое — трусость.
Да уж
чего там: верно. Просто
вы хотите стенкой обгородить бесконечное, а за стенку-то и боитесь заглянуть.
Да! Выгляните — и глаза зажмурите.
Да!
—
Да. Ну, я так и думала: что-нибудь
вам должно было помешать — все равно
что (острые зубы, улыбка). Но зато теперь
вы — в моих руках.
Вы помните: «Всякий нумер, в течение 48 часов не заявивший Бюро, считается…»
—
Да компанийку вот этаких вот лысых, голых истин — выпустить на улицу… Нет,
вы представьте себе… ну, хоть этого неизменнейшего моего обожателя — ну,
да вы его знаете, — представьте,
что он сбросил с себя всю эту ложь одежд — и в истинном виде среди публики… Ох!
—
Да вот — не было-то
вас вчера. Уж мы думали — у
вас опасное
что… — сияет лоб, улыбка — детская, невинная.
—
Да в конце концов — это и не важно. Но понимаете: самый поступок. Я, конечно, вызвала Хранителей. Я очень люблю детей, и я считаю,
что самая трудная и высокая любовь — это жестокость —
вы понимаете?
— Нет, братья: не долой. Но «Интеграл» должен быть нашим. В тот день, когда он впервые отчалит в небо, на нем будем мы. Потому
что с нами Строитель «Интеграла». Он покинул стены, он пришел со мной сюда, чтобы быть среди
вас.
Да здравствует Строитель!
—
Да он и есть ребенок.
Да! Только потому он и не видит,
что вы с ним все это — только затем, чтобы…
что все это комедия.
Да! И мой долг…
Верите ли
вы в то,
что вы умрете?
Да, человек смертен, я — человек: следовательно… Нет, не то: я знаю,
что вы это знаете. А я спрашиваю: случалось ли
вам поверить в это, поверить окончательно, поверить не умом, а телом, почувствовать,
что однажды пальцы, которые держат вот эту самую страницу, — будут желтые, ледяные…
И я считаю: я убил ее.
Да,
вы, неведомые мои читатели,
вы имеете право назвать меня убийцей. Я знаю,
что спустил бы шток на ее голову, если бы она не крикнула...
— А знаете —
вы хотели кой-что от меня утаить, вот
вы перечислили всех, кого заметили там, за Стеной, но одного забыли.
Вы говорите — нет? А не помните ли
вы,
что там мельком, на секунду, —
вы видели там… меня?
Да,
да: меня.
— Слушайте, — дергал я соседа. —
Да слушайте же, говорю
вам!
Вы должны —
вы должны мне ответить: а там, где кончается ваша конечная Вселенная?
Что там — дальше?
— Ну как я об вас об таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится…
Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
— Очень, очень приятно, — любезничал Петенька, между тем как Авдотья Григорьевна, стоя перед ним с подносом в руках, кланялась и алела. —
Да вы что ж это, Авдотья Григорьевна, с подносом стоите? Вы с нами присядьте! поговорим-с.
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.