Двое из стражи — наперерез ей. Сейчас — в пока еще ясной, зеркальной точке мостовой — их траектории пересекутся, — сейчас ее схватят… Сердце у меня глотнуло, остановилось — и не рассуждая: можно, нельзя, нелепо, разумно, — я кинулся
в эту точку…
Неточные совпадения
Я обернулся. Она была
в легком, шафранно-желтом, древнего образца платье.
Это было
в тысячу раз злее, чем если бы она была без всего. Две острые
точки — сквозь тонкую ткань, тлеющие розовым — два угля сквозь пепел. Два нежно-круглых колена…
Около пяти столетий назад, когда работа
в Операционном еще только налаживалась, нашлись глупцы, которые сравнивали Операционное с древней инквизицией, но ведь
это так нелепо, как ставить на одну
точку хирурга, делающего трахеотомию, и разбойника с большой дороги: у обоих
в руках, быть может, один и тот же нож, оба делают одно и то же — режут горло живому человеку.
Она села чуть-чуть сзади меня и слева. Я оглянулся; она послушно отвела глаза от стола с ребенком, глазами —
в меня, во мне, и опять: она, я и стол на эстраде — три
точки, и через
эти точки — прочерчены линии, проекции каких-то неминуемых, еще невидимых событий.
А раскрыть их — я теперь чувствую себя обязанным, просто даже как автор
этих записей, не говоря уже о том, что вообще неизвестное органически враждебно человеку, и homo sapiens — только тогда человек
в полном смысле
этого слова, когда
в его грамматике совершенно нет вопросительных знаков, но лишь одни восклицательные, запятые и
точки.
В конце концов
в этом точечном состоянии есть своя логика (сегодняшняя):
в точке больше всего неизвестностей; стоит ей двинуться, шевельнуться — и она может обратиться
в тысячи разных кривых, сотни тел.
В какой-то прозрачной, напряженной
точке — я сквозь свист ветра услышал сзади знакомые, вышлепывающие, как по лужам, шаги. На повороте оглянулся — среди опрокинуто несущихся, отраженных
в тусклом стекле мостовой туч — увидел S. Тотчас же у меня — посторонние, не
в такт размахивающие руки, и я громко рассказываю О — что завтра… да, завтра — первый полет «Интеграла»,
это будет нечто совершенно небывалое, чудесное, жуткое.
Сперва никто не понимал, что
это, — не понимал даже и я, кому (к несчастью) было открыто больше, чем всем другим.
Это было похоже на огромный рой черных аэро: где-то
в невероятной высоте — еле заметные быстрые
точки. Все ближе; сверху хриплые, гортанные капли — наконец, над головами у нас птицы. Острыми, черными, пронзительными, падающими треугольниками заполнили небо, бурей сбивало их вниз, они садились на купола, на крыши, на столбы, на балконы.
Людям кажется, что жизнь их проходит во времени — в прошедшем и будущем. Но это только кажется: истинная жизнь человеческая не проходит во времени, а всегда есть в той безвременной точке, в которой прошедшее сходится с будущим и которую мы неправильно называем настоящим временем. В этой безвременной точке настоящего, и только
в этой точке, человек свободен, и потому в настоящем, и только в настоящем, истинная жизнь человека.
Неточные совпадения
Но ничуть не бывало! Следовательно,
это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит
в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из
точки в пространство; секрет
этой бесконечности — только
в невозможности достигнуть цели, то есть конца.
Я тебя просто за пьяного и принимал, да ты и был пьян», — ну, что я вам тогда на
это скажу, тем паче что ваше-то еще правдоподобнее, чем его, потому что
в его показании одна психология, — что его рылу даже и неприлично, — а вы-то
в самую
точку попадаете, потому что пьет, мерзавец, горькую и слишком даже известен.
— Верую, — твердо отвечал Раскольников; говоря
это и
в продолжение всей длинной тирады своей он смотрел
в землю, выбрав себе
точку на ковре.
Он не ошибся
в своих расчетах:
эта гостиница
в такой глуши была такою видною
точкой, что возможности не было не отыскать ее, даже среди темноты.
Хотя он и должен был признать, что
в восточной, самой большой части России рента еще нуль, что заработная плата выражается для девяти десятых восьмидесятимиллионного русского населения только пропитанием самих себя и что капитал еще не существует иначе, как
в виде самых первобытных орудий, но он только с
этой точки зрения рассматривал всякого рабочего, хотя во многом и не соглашался с экономистами и имел свою новую теорию о заработной плате, которую он и изложил Левину.