Неточные совпадения
Кого среди ночного мрака заставала метель в открытом поле, кто испытал на самом себе весь ужас бурной зимней ночи,
тот поймет восторг наших путешественников, когда они удостоверились,
что точно слышат лай собаки. Надежда верного избавления оживила сердца их; забыв всю усталость, они пустились немедленно вперед. С каждым шагом прибавлялась их надежда, лай становился час от часу внятнее, и хотя буря не уменьшалась, но они не боялись уже сбиться с своего пути.
— А мне
что за дело? Про
то панство знает, была бы только пожива; ведь стыдно будет вернуться в мой курень с пустыми руками. Другие выставят на улицу чаны с вином и станут потчевать всех прохожих, а мне и кошевому нечего будет поднести.
— Кто? я беглый? — сказал прохожий, приостановя свою лошадь. Этот вопрос был сделан таким голосом,
что Алексей невольно схватился за рукоятку своего охотничьего ножа. — Добро, добро, так и быть, — продолжал он, — мне грешно на тебя сердиться. Беглый! Нет, господин честной, запорожцы — люди вольные и служат
тому, кому хотят.
Красное окно, в котором вместо стекол вставлена была напитанная маслом полупрозрачная холстина, обширный крытый двор, а более всего звуки различных голосов и громкий гул довольно шумной беседы, в
то время как во всех других хижинах царствовала глубокая тишина, — все доказывало,
что это постоялый двор и
что не одни наши путешественники искали в нем приюта от непогоды.
З и Я, означавшие,
что он принадлежит к числу полицейских служителей, которые в
то время назывались… я боюсь оскорбить нежный слух моих читателей, но, соблюдая, сколь возможно, историческую истину, должен сказать,
что их в семнадцатом столетии называли земскими ярыжками.
— Как
что за дело! — возразил купец, который между
тем осушил одним глотком кружку браги. — Да разве мы не православные? Мало ли у нас князей и знаменитых бояр? Есть из кого выбрать. Да вот недалеко идти: хоть, например, князь Дмитрий Михайлович Пожарский…
Тут молчаливый проезжий бросил на земского один из
тех взглядов, о которых мы говорили; правая рука его, со сжатым кулаком, невольно отделилась от стола, он сам приподнялся до половины… но прежде
чем кто-нибудь из присутствовавших заметил это движение, проезжий сидел уже, облокотясь на стол, и лицо его выражало по-прежнему совершенное равнодушие.
— А
то, любезный,
что другой у тебя не останется, как эту сломят. Ну, пристало ли земскому ярыжке говорить такие речи о князе Пожарском? Я человек смирный, а у другого бы ты первым словом подавился! Я сам видел, как князя Пожарского замертво вынесли из Москвы. Нет, брат, он не побежит первый, хотя бы повстречался с самим сатаною, на которого, сказать мимоходом, ты с рожи-то очень похож.
— Ах ты простоволосая! — сказал земский. — Да кому ж и тешить боярина, как не этим мелкопоместным? Ведь он их поит и кормит да уму-разуму научает. Вот хотя и ваш Васьян Степанович, давно ли кричал: «На
что нам польского королевича!» — а теперь небойсь не
то заговорил!..
— Я повторяю еще, — сказал Юрий, не обращая никакого внимания на слова земского, —
что вся Москва присягнула королевичу; он один может прекратить бедствие злосчастной нашей родины, и если сдержит свое обещание,
то я первый готов положить за него мою голову. Но
тот, — прибавил он, взглянув с презрением на земского, —
тот, кто радуется,
что мы для спасения отечества должны были избрать себе царя среди иноплеменных,
тот не русский, не православный и даже — хуже некрещеного татарина!
— Ученье свет, а неученье
тьма, товарищ. Мало ли
что глупый народ толкует! Так и надо всему верить? Ну, рассуди сам: как можно, чтоб Маринка обернулась сорокою? Ведь она родилась в Польше, а все ведьмы родом из Киева.
Незнакомый приподнялся, но, вместо
того чтобы встать, сел на скамью и спросил хладнокровно у поляка:
чего он требует?
— Ага! догадался! — сказал поляк, садясь в передний угол. — Счастлив ты,
что унес ноги, а не
то бы я с тобою переведался. Hex их вшисци дьябли везмо! Какие здесь буяны! Видно, не были еще в переделе у пана Лисовского.
— Прошу не погневаться, — возразил Кирша, — я сам служил в войске гетмана Сапеги, который стоял под Троицею, и, помнится, русские колотили нас порядком; бывало, как случится:
то днем,
то ночью. Вот, например, помнишь, ясновельможный пан, как однажды поутру, на монастырском капустном огороде?..
Что это ваша милость изволит вертеться? Иль неловко сидеть?
— Да
что ж за нелегкая угораздила его завалиться между гряд в
то время, как другие дрались?
— Ага! так это ты, ясновельможный? Прошу покорно,
чего злые люди не выдумают! Ведь точно говорят,
что Лисовский тебя поколотил и
что если б на другой день ты не бежал в Москву,
то он для острастки других непременно бы тебя повесил.
— Цо
то есть? — закричал поляк. — Ах ты лайдак! Как же ты говорил,
что у тебя нет съестного?
— Да это чужое, родимый, — сказала хозяйка. — Этого гуся привез с собою вот
тот барин,
что спит на печи.
— Не прогневайся: ты сейчас говорил,
что для поляков нет ничего заветного,
то есть: у них в обычае брать чужое, не спросясь хозяина… быть может; а мы, русские, — хлебосолы, любим потчевать: у всякого свой обычай. Кушай, пан!
— Слушайте, товарищи! — продолжал Юрий. — Если кто из вас тронется с места, пошевелит одним пальцем,
то я в
тот же миг размозжу ему голову. А ты, ясновельможный, прикажи им выйти вон, я угощаю одного тебя. Ну,
что ж ты молчишь?.. Слушай, поляк! Я никогда не божился понапрасну; а теперь побожусь,
что ты не успеешь перекреститься, если они сейчас не выйдут. Долго ль мне дожидаться? — прибавил он, направляя дуло пистолета прямо в лоб поляку.
— Смелей, пан Копычинский, смелей! — сказал Кирша. — Ты видишь, немного осталось.
Что робеть,
то хуже… Ну, вот и дело с концом! — примолвил он, когда поляк проглотил последний кусок.
— И, Алексей, побойся бога! Неужели ты думаешь,
что тот, кто по милости нашей глядит на свет божий, не посовестится…
С каждым шагом темный бор становился непроходимее, и несмотря на
то,
что сильный ветер колебал вершины деревьев, внизу царствовала совершенная тишина.
— Да, батюшка! Ей самой некогда перемолвить с тобой словечка, так просила меня… О, ох, родимый! сокрушила ее дочка боярская, Анастасья Тимофеевна. Бог весть,
что с ней поделалось: плачет да горюет — совсем зачахла. Боярину прислали из Москвы какого-то досужего поляка — рудомета,
что ль?.. не знаю; да и
тот толку не добьется. И нашептывал, и заморского зелья давал, и мало ли
чего другого — все проку нет. Уж не с дурного ли глазу ей такая немочь приключилась? Как ты думаешь, Архип Кудимович?
— Власьевна сказывала,
что о зимнем Николе, когда боярин ездил с ней в Москву, она была здоровехонька; приехала назад в отчину — стала призадумываться; а как батюшка просватал ее за какого-то большого польского пана, так она с
тех пор как в воду опущенная.
— И,
что ты, кормилец! Выше лба уши не растут.
Что велишь,
то и буду делать.
—
Что б я ни говорил, кричи только «виновата!», а там уж не твое дело. Третьего дня пропали боярские красна; если тебя будут о них спрашивать, возьми ковш воды, пошепчи над ним, взгляни на меня, и как я мотну головою,
то отвечай,
что они на гумне Федьки Хомяка спрятаны в овине.
— Говори всю правду, а не
то я с одного маху вышибу из тебя душу. Гей, Будила! и ты, Сума, осмотрите чердак, а мы обшарим здесь все уголки.
Что у тебя за этой перегородкой?
— Тс, тише!
что ты орешь, дуралей! — перервал
тот же поляк. — Иль ты думаешь,
что от твоего лба пуля отскочит? Смотри, ясновельможный шутить не любит. Пойдемте, ребята. А ты, хозяин, ступай пе???редом да выведи нас на большую дорогу.
Несмотря на темноту, он
тот же час узнал ощупью,
что под ним лежат несколько кусков тонкой холстины.
Кирша вслед за женихом кое-как продрался в церковь, которая до
того была набита народом,
что едва оставалось довольно места для совершения брачного обряда.
Беспрестанные изгибы и повороты дороги, которая часто суживалась до
того,
что двум конным нельзя было ехать рядом, способствовали им укрыться от преследования густой толпы всадников, которые, стесняясь в узких местах, мешали друг другу и должны были поневоле останавливаться.
Но, воля твоя,
что будет вперед
то бог весть; а теперь куда бы хорошо, если б эти незваные гости убрались восвояси.
—
Что бог велит,
то и будет. Но теперь, боярин, дело идет не о
том: по какой дороге нам ехать? Вот их две: направо в лес, налево из лесу… Да кстати, вон едет мужичок с хворостом. Эй, слушай-ка, дядя! По которой дороге выедем мы в отчину боярина Кручины-Шалонского?
Обшитый богатыми галунами кафтан и дорогая сабля подействовали сильнее на этих невежд,
чем благородный вид Юрия: они вскочили проворно с своих лавок, и
тот, который сделал первый вопрос, поклонясь вежливо, сказал,
что боярин еще не вставал, и если гостю угодно подождать,
то он просит его в другую комнату.
— Верные смоляне! — сказал Юрий, оставшись один. — Для
чего я не мог погибнуть вместе с вами! Вы положили головы за вашу родину, а я… я клялся в верности
тому, чей отец, как лютый враг, разоряет землю русскую!
Отвращение, чувствуемое им к хозяину дома, удвоилось при виде этой бесчеловечной забавы, которая кончилась
тем,
что посиневшего от холода и едва живого старика оттащили в застольную.
— Да, да, — прервал боярин, — мирвольте этим бунтовщикам! уговаривайте их! Дождетесь
того,
что все низовые города к ним пристанут, и тогда попытайтесь их унять. Нет, господа москвичи! не словом ласковым усмиряют непокорных, а мечом и огнем. Гонсевский прислал сюда пана Тишкевича с региментом; но этим их не запугаешь. Если б он меня послушался и отправил поболее войска,
то давным бы давно не осталось в Нижнем бревна на бревне, камня на камне!
—
Что я умею владеть саблею, боярин, — сказал Юрий, — это знают враги России; а удостоюсь ли быть схимником, про
то ведает один господь.
— Э, эх, батюшка Тимофей Федорович! — отвечала старушка, покачав головою. — С этих-то снадобьев, никак, ей хуже сделалось. Воля твоя, боярин, гневайся на меня, если хочешь, а я стою в
том,
что Анастасье Тимофеевне попритчилось недаром. Нет, отец мой, неспроста она хворать изволит.
— Хорошо, пошли за ним: пусть посмотрит Настеньку. Да скажи ему: если он ей пособит,
то просил бы у меня
чего хочет; но если ей сделается хуже,
то, даром
что он колдун, не отворожится… запорю батогами!.. Ну, ступай, — продолжал боярин, вставая. — Через час, а может быть, и прежде, я приду к вам и взгляну сам на больную.
Он несколько раз должен был повторить это приглашение, прежде
чем молодые, родня и гости решились за ним следовать; наконец пример Кирши, который по первому призыву вошел на двор, подействовал над всеми. Кудимыч, подойдя к дверям избы, остановился, и когда сени наполнились людьми,
то он, оборотясь назад, сказал...
Кирша вошел и расположился преспокойно в переднем углу. Когда же приказчик, а за ним молодые и вся свадебная компания перебрались понемногу в избу,
то взоры обратились на уродливую старуху, которая, сидя на полатях, покачивалась из стороны в сторону и шептала какие-то варварские слова. Кирша заметил на полу, под самыми полатями, несколько снопов соломы, как будто без намерения брошенных, которые тотчас напомнили ему,
чем должна кончиться вся комедия.
— Да, видно, не под силу пришел! — перервал, усмехаясь, колдун. — Вперед наука: не спросясь броду, не суйся в воду. Ну, да
что об этом толковать! Кто старое помянет,
тому глаз вон! Теперь речь не о
том: пора за хозяйский хлеб и соль приниматься.
— Вот еще
что вздумал! — сказала сенная девушка с досадою. — Разве я перестарок какой! Не о
том речь, Кудимыч; на боярском дворе сделалась пропажа.
— Ну, так и быть! пусть на свадьбе никто не горюет. Бог тебя простит, только вперед не за свое дело не берись и знай, хоть меня здесь и не будет, а если я проведаю,
что ты опять ворожишь,
то у тебя
тот же час язык отымется.
— Для дорогого гостя как не найти, — сказал приказчик. — Эй, Марфа! вынь-ка там из поставца, с верхней полки, стклянку с романеею. Да смотри, — прибавил он потихоньку, — подай
ту,
что стоит направо: она уж почата.
Романею подали; гости придвинулись поближе к запорожцу, который, выпив за здоровье молодых, принялся рассказывать всякую всячину: о басурманской вере персиян, об Араратской горе, о степях непроходимых, о золотом песке, о медовых реках, о слонах и верблюдах; мешал правду с небылицами и до
того занял хозяина и гостей своими рассказами,
что никто не заметил вошедшего слугу, который, переговоря с работницею Марфою, подошел к Кирше и, поклонясь ему ласково, объявил,
что его требуют на боярский двор.
— Слушаю, матушка Аграфена Власьевна, — отвечал слепой с низким поклоном. — Да, кажись, и
та,
что я рассказывал…
—
Чего ж ты испугалась, родимая? Ну, так и есть! Ты, верно, подумала?.. Вот то-то и беда! пан, да не
тот.