Неточные совпадения
— Что ты, что ты, боярин!
Бог с тобою!
— Ничего, ничего; дай-то
бог, чтоб было тут жилье! Они прошли еще несколько шагов; вдруг черная большая собака
с громким лаем бросилась навстречу к Алексею, начала к нему ласкаться, вертеть хвостом, визжать и потом
с воем побежала назад. Алексей пошел за нею, но едва он ступил несколько шагов, как вдруг вскричал
с ужасом...
— Ведет хлеб-соль
с поляками, — подхватил стрелец. — Ну да, тот самый! Какой он русский боярин! хуже басурмана: мучит крестьян, разорил все свои отчины, забыл
бога и даже — прости господи мое согрешение! — прибавил он, перекрестясь и посмотрев вокруг себя
с ужасом, — и даже говорят, будто бы он… вымолвить страшно… ест по постам скоромное?
— А уж какой благой,
бог с ним! — примолвила хозяйка, поправляя нагоревшую лучину.
— Что ты,
бог с тобою! — вскричала хозяйка. — Да разве нам белый свет опостылел! Станем мы ловить разбойника! Небойсь ваш губной староста не приедет гасить, как товарищи этого молодца зажгут
с двух концов нашу деревню! Нет, кормилец, ступай себе, лови его на большой дороге; а у нас в дому не тронь.
— Возьмите уж и меня, — прибавил вполголоса земский, — я здесь ни за что один не останусь. Видите ли, — продолжал он, показывая на Киршу и Алексея, — мы все в тревоге, а они и
с места не тронулись; а кто они?
Бог весть!
— А я продам, — сказал хозяин. — Знатный конь! Немного храмлет, а шагист, и хоть ему за десять, а такой строгий, что только держись! Ну, веришь ли
богу! если б он не окривел, так я бы
с ним ни за что в свете не расстался.
— Да, батюшка! Ей самой некогда перемолвить
с тобой словечка, так просила меня… О, ох, родимый! сокрушила ее дочка боярская, Анастасья Тимофеевна.
Бог весть, что
с ней поделалось: плачет да горюет — совсем зачахла. Боярину прислали из Москвы какого-то досужего поляка — рудомета, что ль?.. не знаю; да и тот толку не добьется. И нашептывал, и заморского зелья давал, и мало ли чего другого — все проку нет. Уж не
с дурного ли глазу ей такая немочь приключилась? Как ты думаешь, Архип Кудимович?
— Видит
бог — нет, кормилец! — отвечал хозяин, посматривая
с беспокойством на темный угол чулана, в котором стояли две кадки
с медом. — Кроме пустых ульев и старой посуды, там ничего нет.
— Что ты, Федька Хомяк, горланишь! — перервал другой крестьянин
с седой, осанистой бородою. — Не слушай его, добрый человек: наш боярин — дай
бог еще долгие лета! — господин милостивый, и мы живем за ним припеваючи.
— Что
бог велит, то и будет. Но теперь, боярин, дело идет не о том: по какой дороге нам ехать? Вот их две: направо в лес, налево из лесу… Да кстати, вон едет мужичок
с хворостом. Эй, слушай-ка, дядя! По которой дороге выедем мы в отчину боярина Кручины-Шалонского?
— Полегче, молодец, полегче! За всех не ручайся. Ты еще молоденек, не тебе учить стариков; мы знаем лучше вашего, что пригоднее для земли русской. Сегодня ты отдохнешь, Юрий Дмитрич, а завтра чем свет отправишься в дорогу: я дам тебе грамоту к приятелю моему, боярину Истоме-Туренину. Он живет в Нижнем, и я прошу тебя во всем советоваться
с этим испытанным в делах и прозорливым мужем. Пускай на первый случай нижегородцы присягнут хотя Владиславу; а там… что
бог даст! От сына до отца недалеко…
— Все так же, батюшка Тимофей Федорович! Ничего не кушает, сна вовсе нет; всю ночь прометалась из стороны в сторону, все изволит тосковать, а о чем — сама не знает! Уж я ее спрашивала: «Что ты, мое дитятко, что ты, моя радость? Что
с тобою делается?..» — «Больна, мамушка!» — вот и весь ответ; а что болит,
бог весть!
— Ох вы, девушки, девушки! Все-то вы на одну стать! Не он, так слава
богу! А если б он, так и нарядов бы у нас недостало! Нет, матушка, сегодня будет какой-то пан Тишкевич; а от жениха твоего, пана Гонсевского, прислан из Москвы гонец. Уж не сюда ли он сбирается, чтоб обвенчаться
с тобою? Нечего сказать: пора бы честным пирком да за свадебку… Что ты, что ты, родная? Христос
с тобой! Что
с тобой сделалось? На тебе вовсе лица нет!
— Для других пока останусь колдуном: без этого я не мог бы говорить
с тобою; но вот тебе господь
бог порукою, и пусть меня, как труса, выгонят из Незамановского куреня или, как убийцу своего брата, казака, — живого зароют в землю, если я не такой же православный, как и ты.
— Ба, ба, ба, Митя! — вскричал Замятня-Опалев, который вместе
с Лесутой-Храпуновым во все продолжение предыдущей сцены наблюдал осторожное молчание. — Как это
бог тебя принес? Я думал, что ты в Москве.
— Соскучился по тебе, Федорыч, — отвечал Митя. — Эх, жаль мне тебя, видит
бог, жаль!.. Худо, Федорыч, худо!.. Митя шел селом да плакал: мужички испитые, церковь набоку… а ты себе на уме: попиваешь да бражничаешь
с приятелями!.. А вот как все приешь да выпьешь, чем-то станешь угощать нежданную гостью?.. Хвать, хвать — ан в погребе и вина нет! Худо, Федорыч, худо!
Милославский, помолясь
богу, разделся без помощи Алексея и прилег на мягкую перину; но сон бежал от глаз его: впечатление, произведенное на Юрия появлением боярской дочери, не совсем еще изгладилось; мысль, что, может быть, он провел весь день под одною кровлею
с своей прекрасной незнакомкой, наполняла его душу каким-то грустным, неизъяснимым чувством.
— От него приказано, чтоб я угощал тебя и сегодня и завтра; а послезавтра, хоть чем свет, возьми деньги да коня и ступай себе
с богом на все четыре стороны.
Милославский был свидетелем минутной славы отечества; он сам
с верными дружинами под предводительством юноши-героя, бессмертного Скопина, громил врагов России; он не знал тогда страданий безнадежной любви; веселый, беспечный юноша, он любил
бога, отца, святую Русь и ненавидел одних врагов ее; а теперь…
— Так, видно, брат,
с тобой один конец, — сказал Кирша, обнажив свою саблю. — Я не хочу губить твоей души — молись
богу!
—
С богом, голубчик! ступай!.. Да слушай, молодец: как будешь у Сергия, так помолись и за меня. Смотри не забудь!
— Тише!
Бога ради, тише! — прошептал Истома, поглядывая
с робостию вокруг себя. — Вот что!.. Так ты из наших!.. Ну что, Юрий Дмитрич?.. Идет ли сюда из Москвы войско? Размечут ли по бревну этот крамольный городишко?.. Перевешают ли всех зачинщиков? Зароют ли живого в землю этого разбойника, поджигу, Козьму Сухорукова?.. Давнуть, так давнуть порядком, — примолвил он шепотом. — Да, Юрий Дмитрич, так, чтоб и правнуки-то дрожкой дрожали!
— Да это напрасная предосторожность, — отвечал Юрий. — Мне нечего таиться: я прислан от пана Гонсевского не
с тем, чтоб губить нижегородцев. Нет, боярин, отсеки по локоть ту руку, которая подымется на брата, а все русские должны быть братьями между собою. Пора нам вспомнить
бога, Андрей Никитич, а не то и он нас совсем забудет.
— А что ж? Не подымет рогатины, так
с ножом пойдет: авось хоть одного супостата на тот свет отправит: и то бы слава
богу!
Сильный в крепости и крепкий во бранех…» — народ пал ниц, зарыдал, и все мольбы слились в одну общую, единственную молитву: «Да спасет господь царство Русское!» По окончании молебствия Феодосий, осенив животворящим крестом и окропив святой водою усердно молящийся народ, произнес вдохновенным голосом: «
С нами
бог!
Разумейте языцы и покоряйтеся, яко
с нами
бог!
— Да, товарищ! Вот в этом мешочке все, что я накопил; да
бог с ним! Жаль только, что мало!.. Эге, любезный, ты все еще ревешь. Полно, брат; что ты расхныкался, словно малый ребенок!
— Да, молодец! без малого годов сотню прожил, а на всем веку не бывал так радостен, как сегодня. Благодарение творцу небесному, очнулись наконец право-славные!.. Эх, жаль! кабы господь продлил дни бывшего воеводы нашего, Дмитрия Юрьевича Милославского, то-то был бы для него праздник!.. Дай
бог ему царство небесное! Столбовой был русский боярин!.. Ну, да если не здесь, так там он вместе
с нами радуется!
— Не вытерпел, боярин! — отвечал Черкасский. — Грустно, видит
бог, грустно! Ведь я был задушевный друг его батюшке… Юрий Дмитрич, — продолжал Черкасский, оборотясь к Милославскому, — боярин Истома-Туренин известил нас, что ты приехал
с предложениями от ляха Гонсевского, засевшего
с войском в Москве, которую взяли обманом и лестию богоотступник Лотер и злодей гетман Жолкевский.
— Прощай, боярин! — сказал Минин. — Дай
бог тебе счастия! Не знаю отчего, а мне все сдается, что я увижу тебя опять не в монашеской рясе, а
с мечом в руках, и не в святой обители, а на ратном поле против общих врагов наших.
— Не губи его души, — сказал он Кирше, —
бог с ним!..
—
Бог весть! не узнаешь, любезный. Иногда удается и теляти волка поймати; а Пожарский не из простых воевод: хитер и на руку охулки не положит. Ну если каким ни есть случаем да посчастливится нижегородцам устоять против поляков и очистить Москву, что тогда
с нами будет? Тебя они величают изменником, да и я, чай, записан у Пожарского в нетех, так нам обоим жутко придется. А как будем при Хоткевиче, то, какова ни мера, плохо пришло — в Польшу уедем и если не здесь, так там будем в чести.
— Отдохни, боярин, — сказал запорожец, вынимая из сумы флягу
с вином и кусок пирога, — да на-ка хлебни и закуси чем
бог послал. Теперь надо будет тебе покрепче сидеть на коне: сейчас пойдет дорога болотом, и нам придется ехать поодиночке, так поддерживать тебя будет некому.
— И, Юрий Дмитрич, охота тебе говорить! Слава тебе господи, что всякий раз удавалось; а как считать по разам, так твой один раз стоит всех моих. Не диво, что я тебе служу: за добро добром и платят, а ты из чего бился со мною часа полтора, когда нашел меня почти мертвого в степи и мог сам замерзнуть, желая помочь
бог знает кому? Нет, боярин, я век
с тобой не расплачусь.
— Какие разбойники!.. Правда, их держит в руках какой-то приходский священник села Кудинова, отец Еремей: без его благословенья они никого не тронут; а он, дай
бог ему здоровье! стоит в том: режь как хочешь поляков и русских изменников, а православных не тронь!.. Да что там такое? Посмотрите-ка, что это Мартьяш уставился?.. Глаз не спускает
с ростовской дороги.
— Вот в этих палатах живал прежде отец Авраамий, — сказал Суета, указав на небольшое двухэтажное строение, прислоненное к ограде. — Да видишь, как их злодеи ляхи отделали: насквозь гляди! Теперь он живет вон в той связи, что за соборами, не просторнее других старцев; да он,
бог с ним, не привередлив: была б у него только келья в стороне, чтоб не мешали ему молиться да писать, так
с него и довольно.
— Видит
бог, так! Мы едем под Москву, биться
с поляками не на живот, а на смерть.
Этак
с час-места останавливались у нас двое проезжих бояр и
с ними человек сорок холопей, вот и стали меня так же, как твоя милость, из ума выводить, а я сдуру-то и выболтай все, что на душеньке было; и лишь только вымолвила, что мы денно и нощно молим
бога, чтоб вся эта иноземная сволочь убралась восвояси, вдруг один из бояр, мужчина такой ражий,
бог с ним! как заорет в истошный голос да ну меня из своих ручек плетью!
— Преложи гнев на миласть, батюшка!
Бог с ним! мы ничего не ищем, — сказал купец.
— Что это, боярин? Уж не о смертном ли часе ты говоришь? Оно правда, мы все под
богом ходим, и ты едешь не на свадебный пир; да господь милостив! И если загадывать вперед, так лучше думать, что не по тебе станут служить панихиду, а ты сам отпоешь благодарственный молебен в Успенском соборе; и верно, когда по всему Кремлю под колокольный звон раздастся: «Тебе
бога хвалим», — ты будешь смотреть веселее теперешнего… А!.. Наливайко! — вскричал отец Еремей, увидя входящего казака. Ты
с троицкой дороги? Ну что?
— Слава
богу! справились
с злодеями, — отвечал казак. — Я приехал передовым.
— Не на радость!.. Нет, Юрий Дмитрич, я не хочу гневить
бога:
с тобой и горе мне будет радостью. Ты не знаешь и не узнал бы никогда, если б не был моим супругом, что я давным-давно люблю тебя. Во сне и наяву, никогда и нигде я не расставалась
с тобою… ты был всегда моим суженым. Когда злодейка кручина томила мое сердце, я вспоминала о тебе, и твой образ, как ангел-утешитель, проливал отраду в мою душу. Теперь ты мой, и если ты также меня любишь…
— Не велено пускать.
С богом, убирайся-ка, откуда приехал!
— Нет! — вскричал Милославский. — Это уже превосходит все терпение! Если вы не боитесь
бога и хотите из личной вражды и злобы губить наше отечество, то я
с моей дружиною не останусь здесь.
— А как же? — продолжал Кирша. — Разве мы не изменники? Наши братья, такие же русские, как мы, льют кровь свою, а мы здесь стоим поджавши руки… По мне, уж честнее быть заодно
с ляхами! А то что мы? ни то ни се — хуже баб! Те хоть
бога молят за своих, а мы что? Эх, товарищи, видит
бог, мы этого сраму век не переживем!
— Домой сбираюсь, Дмитрич!.. Да и пора, голубчик, видит
бог, пора! Помаялся, пошатался лет пятьдесят по чужой стороне, будет
с меня!