— А черт его знает — полковник ли он, или нет! Они все меж собой запанибрата; платьем пообносились, так не узнаешь, кто капрал, кто генерал. Да это бы еще ничего; отвели б ему фатеру где-нибудь на селе — в людской или в передбаннике, а то — помилуйте!.. забрался в барские хоромы да захватил под себя всю половину покойного мужа Прасковьи Степановны. Ну, пусть он полковник, сударь; а все-таки француз, все
пил кровь нашу; так какой, склад русской барыне водить с ним компанию?
Неточные совпадения
— Да, сударь, чуть
было не прыгнул в Елисейские. Вы знаете моего персидского жеребца, Султана? Я стал показывать конюху, как его выводить, — черт знает, что с ним сделалось! Заиграл, да как хлысть меня под самое дыханье! Поверите ль, света божьего невзвидел! Как меня подняли, как раздели, как Сенька-коновал пустил мне
кровь, ничего не помню! Насилу на другой день очнулся.
— Итак, я должен оставаться хладнокровным свидетелем ужасных бедствий, которые грозят нашему отечеству; должен жить спокойно в то время, когда
кровь всех русских
будет литься не за славу, не за величие, но за существование нашей родины; когда, может
быть, отец станет сражаться рядом с своим сыном и дед умирать подле своего внука.
— Война! — повторила Полина, покачав печально головою. — Ах! когда люди станут думать, что они все братья, что слава, честь, лавры, все эти пустые слова не стоят и одной капли человеческой
крови. Война! Боже мой!.. И, верно, эта война
будет самая бесчеловечная?..
Как русской, ты станешь драться до последней капли
крови с врагами нашего отечества, как верноподданный — умрешь, защищая своего государя; но если безоружный неприятель
будет иметь нужду в твоей помощи, то кто бы он ни
был, он, верно, найдет в тебе человека, для которого сострадание никогда не
было чуждой добродетелью.
— Теперь ничего нельзя сказать, Ольга Николаевна! Если причиною обморока
была только одна потеря
крови, то несколько дней покоя… но вот, кажется, он приходит в себя…
— О, в этом вы можете
быть уверены, — отвечал Рославлев, и глаза его заблистали бешенством. — Ах! если б я мог утонуть в
крови этих извергов!..
Все это вместе представляло такую отвратительную картину беспорядка и разрушения, что Зарецкой едва мог удержаться от восклицания: «Злодеи! что сделали вы с несчастной Москвою!»
Будучи воспитан, как и большая часть наших молодых людей, под присмотром французского гувернера, Зарецкой не мог назваться набожным; но, несмотря на это, его русское сердце облилось
кровью, когда он увидел, что почти во всех церквах стояли лошади; что стойла их
были сколочены из икон, обезображенных, изрубленных и покрытых грязью.
— Возможно ли? — вскричал Сеникур, схватив за руку Зарецкого. — Как? это тот несчастный?.. Ах, что вы мне напомнили!.. Ужасная ночь!.. Нет!.. во всю жизнь мою не забуду… без чувств — в
крови… у самых церковных дверей… сумасшедшая!.. Боже мой, боже мой!.. — Полковник замолчал. Лицо его
было бледно; посиневшие губы дрожали. — Да! — вскричал он наконец, — я точно отнял у него более, чем жизнь, — он любил ее!
Я не унес бы с собою в могилу ужасной мысли, что, может
быть, русские
будут рабами иноземцев, что
кровь наших воинов
будет литься не за отечество, что они станут служить не русскому царю!
— В самую средину города, на площадь. Вам отведена квартира в доме профессора Гутмана… Правда, ему теперь не до того; но у него
есть жена… дети… а к тому же одна ночь… Прощайте, господин офицер! Не судите о нашем городе по бургомистру: в нем нет ни капли прусской
крови… Черт его просил у нас поселиться — швернот!.. Жил бы у себя в Баварии — хоц доннер-веттер!
— Я не узнал тебя!.. Так это
был ты, мой друг? Как я рада!.. Теперь ты не можешь ни в чем упрекать меня… Неправда ли, мы поравнялись с тобою?.. Ты также, покрытый
кровью, лежал у ног моих — помнишь, когда я шла от венца с моим мужем?..
Никому в голову не приходило, что те священники, которые воображают себе, что в виде хлеба и вина они едят тело и
пьют кровь Христа, действительно едят тело и пьют кровь его, но не в кусочках и в вине, а тем, что не только соблазняют тех «малых сих», с которыми Христос отожествлял себя, но и лишают их величайшего блага и подвергают жесточайшим мучениям, скрывая от людей то возвещение блага, которое он принес им.
Неточные совпадения
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше, кажется,
была, // И я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам
была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет
кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы
были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
И между тем душа в ней ныла, // И слез
был полон томный взор. // Вдруг топот!..
кровь ее застыла. // Вот ближе! скачут… и на двор // Евгений! «Ах!» — и легче тени // Татьяна прыг в другие сени, // С крыльца на двор, и прямо в сад, // Летит, летит; взглянуть назад // Не смеет; мигом обежала // Куртины, мостики, лужок, // Аллею к озеру, лесок, // Кусты сирен переломала, // По цветникам летя к ручью, // И, задыхаясь, на скамью
Недвижим он лежал, и странен //
Был томный мир его чела. // Под грудь он
был навылет ранен; // Дымясь, из раны
кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела
кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
Свеж он
был, как
кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его.
Кровь Чичикова, напротив, играла сильно, и нужно
было много разумной воли, чтоб набросить узду на все то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять на свободе.