Неточные совпадения
— Знаешь, Ваня? — продолжал старик, увлекаясь все более и более, — это хоть не служба, зато все-таки карьера. Прочтут и высокие лица. Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегодное получает и за границу послан. А
что, если
б и ты? А? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Так сочиняй, брат, сочиняй поскорее! Не засыпай на лаврах.
Чего глядеть-то!
Лучше,
что ль, если
б он лгал?
Знаешь ли, Ваня,
что я бы, может быть, и не решилась на это,если
б тебя не случилось сегодня со мною!
Ну
что если
б он на нее посмотрел хорошенько и пробыл с нею хоть полчаса?
Помню, пришло мне тоже на мысль, как бы хорошо было, если
б каким-нибудь волшебством или чудом совершенно забыть все,
что было,
что прожилось в последние годы; все забыть, освежить голову и опять начать с новыми силами.
К величайшему моему ужасу, я увидел,
что это ребенок, девочка, и если
б это был даже сам Смит, то и он бы, может быть, не так испугал меня, как это странное, неожиданное появление незнакомого ребенка в моей комнате в такой час и в такое время.
— А ты не верь! — перебила старушка. —
Что за очаровательная? Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная, только бы юбка болталась. А
что Наташа ее хвалит, так это она по благородству души делает. Не умеет она удержать его, все ему прощает, а сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял! Злодеи жестокосердые! А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость всех обуяла. Смирил бы хоть мой-то себя, простил бы ее, мою голубку, да и привел бы сюда. Обняла
б ее, посмотрела
б на нее! Похудела она?
Алеша чувствовал,
что под этой лаской скрывается непреклонное, неизменное решение, и тосковал, — не так, впрочем, как бы он тосковал, если
б не видал ежедневно Катерины Федоровны.
— Если
б я знала наверно,
что он любит ее, я бы решилась… Ваня! Не таи от меня ничего! Знаешь ты что-нибудь,
чего мне не хочешь сказать, или нет?
— О боже мой! — вскрикнул он в восторге, — если
б только был виноват, я бы не смел, кажется, и взглянуть на нее после этого! Посмотрите, посмотрите! — кричал он, обращаясь ко мне, — вот: она считает меня виноватым; все против меня, все видимости против меня! Я пять дней не езжу! Есть слухи,
что я у невесты, — и
что ж? Она уж прощает меня! Она уж говорит: «Дай руку, и кончено!» Наташа, голубчик мой, ангел мой, ангел мой! Я не виноват, и ты знай это! Я не виноват ни настолечко! Напротив! Напротив!
Последний был дядя, Семен Валковский, да тот только в Москве был известен, да и то тем,
что последние триста душ прожил, и если
б отец не нажил сам денег, то его внуки, может быть, сами бы землю пахали, как и есть такие князья.
Если
б ты знала,
что это за нежная, ясная, голубиная душа!
— Все, решительно все, — отвечал Алеша, — и благодарю бога, который внушил мне эту мысль; но слушайте, слушайте! Четыре дня тому назад я решил так: удалиться от вас и кончить все самому. Если
б я был с вами, я бы все колебался, я бы слушал вас и никогда бы не решился. Один же, поставив именно себя в такое положение,
что каждую минуту должен был твердить себе,
что надо кончить и
что я долженкончить, я собрался с духом и — кончил! Я положил воротиться к вам с решением и воротился с решением!
И старик в изумлении посмотрел на нее еще раз. Елена, чувствуя,
что про нее говорят, сидела молча, потупив голову и щипала пальчиками покромку дивана. Она уже успела надеть на себя новое платьице, которое вышло ей совершенно впору. Волосы ее были приглажены тщательнее обыкновенного, может быть, по поводу нового платья. Вообще если
б не странная дикость ее взгляда, то она была бы премиловидная девочка.
Но начну сначала: во-первых, Наташа, если
б ты могла только слышать,
что она говорила мне про тебя, когда я на другой день, в среду, рассказал ей,
что здесь между нами было…
Почему мне кажется,
что если
б я был на твоем месте, я
б не осмеял так оскорбительно своего сына, как ты теперь меня.
И
что за неблагодарная была бы Наташа, если
б она ревновала даже к этой минуте?
И пришло мне тогда на ум:
что если
б ты, например, от чего-нибудь заболела и умерла.
— А, вот как!
Что ж, нравится тебе? — я был в замешательстве автора, которого похвалили в глаза, но я бы бог знает
что дал, если
б мог в эту минуту поцеловать ее. Но как-то нельзя было поцеловать. Нелли помолчала.
— Вот
что, Ваня, без лишних слов: я тебе хочу оказать услугу. Видишь, дружище, если
б я с тобой хитрил, я бы у тебя и без торжественности умел выпытать. А ты подозреваешь,
что я с тобой хитрю: давеча, леденцы-то; я ведь понял. Но так как я с торжественностью говорю, значит, не для себя интересуюсь, а для тебя. Так ты не сомневайся и говори напрямик, правду — истинную…
— А как вы думаете? — спросил он вдруг, как будто совершенно не слыхал моего вопроса, — уверены ли вы,
что старик Ихменев откажется от десяти тысяч, если
б даже вручить ему деньги безо всяких оговорок и… и… и всяких этих смягчений?
— Да
что же стыдно-то? Какая ты, право, Катя! Я ведь люблю ее больше,
чем она думает, а если
б она любила меня настоящим образом, так, как я ее люблю, то, наверно, пожертвовала бы мне своим удовольствием. Она, правда, и сама отпускает меня, да ведь я вижу по лицу,
что это ей тяжело, стало быть, для меня все равно
что и не отпускает.
— Это нечестный человек, — сказала решительно Катя. — А знаете, Иван Петрович,
что если
б я к вам приехала! Это хорошо бы было или не хорошо?
— А знаете ли
что, — сказал мне князь, садясь вместе со мною в коляску, —
что, если
б нам теперь поужинать, а? Как вы думаете?
— О нет, мой друг, нет, я в эту минуту просто-запросто деловой человек и хочу вашего счастья. Одним словом, я хочу уладить все дело. Но оставим на время все дело,а вы меня дослушайте до конца, постарайтесь не горячиться, хоть две какие-нибудь минутки. Ну, как вы думаете,
что если
б вам жениться? Видите, я ведь теперь совершенно говорю о постороннем;
что ж вы на меня с таким удивлением смотрите?
— Да высказывать-то нечего. Мне именно хотелось знать,
что бы вы сказали, если
б вам кто-нибудь из друзей ваших, желающий вам основательного, истинного счастья, не эфемерного какого-нибудь, предложил девушку, молоденькую, хорошенькую, но… уже кое-что испытавшую; я говорю аллегорически, но вы меня понимаете, ну, вроде Натальи Николаевны, разумеется, с приличным вознаграждением… (Заметьте, я говорю о постороннем, а не о нашемделе); ну,
что бы вы сказали?
Если
б только могло быть (
чего, впрочем, по человеческой натуре никогда быть не может), если
б могло быть, чтоб каждый из нас описал всю свою подноготную, но так, чтоб не побоялся изложить не только то,
что он боится сказать и ни за
что не скажет людям, не только то,
что он боится сказать своим лучшим друзьям, но даже и то, в
чем боится подчас признаться самому себе, — то ведь на свете поднялся бы тогда такой смрад,
что нам бы всем надо было задохнуться.
— Вы бы не были молодым моим другом, если
б отвечали иначе! Я так и знал,
что вы это скажете. Ха, ха, ха! Подождите, mon ami, поживете и поймете, а теперь вам еще нужно пряничка. Нет, вы не поэт после этого: эта женщина понимала жизнь и умела ею воспользоваться.
И как увидела,
что ты, бедный, обиженный мною, сидишь у меня на лестнице, не уходишь и ждешь, пока я тебя опять позову, — боже! — если
б ты знал, Ваня,
что тогда со мной сталось!
Да, бог мне помог! В полчаса моего отсутствия случилось у Наташи такое происшествие, которое бы могло совсем убить ее, если
б мы с доктором не подоспели вовремя. Не прошло и четверти часа после моего отъезда, как вошел князь. Он только
что проводил своих и явился к Наташе прямо с железной дороги. Этот визит, вероятно, уже давно был решен и обдуман им. Наташа сама рассказывала мне потом,
что в первое мгновение она даже и не удивилась князю. «Мой ум помешался», — говорила она.
Мамаша узнала про это, потому
что жильцы стали попрекать,
что она нищая, а Бубнова сама приходила к мамаше и говорила,
что лучше
б она меня к ней отпустила, а не просить милостыню.
И ты могла думать,
что я проклял тебя,
что я не приму тебя, если
б ты пришла!..
Мы с антрепренером хохочем. Я докладываю ему,
что прошлая повесть моя была написана в две ночи, а теперь в два дня и две ночи написано мною три с половиной печатных листа, — и если
б знал это «переписчик», упрекающий меня в излишней копотливости и в тугой медленности моей работы!
— Поедем, поедем, друзья мои, поедем! — заговорил он, обрадовавшись. — Вот только ты, Ваня, только с тобой расставаться больно… (Замечу,
что он ни разу не предложил мне ехать с ними вместе,
что, судя по его характеру, непременно бы сделал… при других обстоятельствах, то есть если
б не знал моей любви к Наташе.)
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда
б в моей лишь было власти, // Я предпочла
б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Он так привык теряться в этом, //
Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то
б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Когда
б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, //
Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила
б вновь! // Но этой страсти и случайно // Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно
б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, //
Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо
б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто
б не мог ее прекрасной // Назвать; но с головы до ног // Никто бы в ней найти не мог // Того,
что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…