Неточные совпадения
Во-первых, хотелось квартиру особенную, не от жильцов, а во-вторых,
хоть одну комнату, но непременно большую, разумеется вместе с тем
и как можно дешевую.
Я не мистик; в предчувствия
и гаданья почти не верю; однако со мною, как, может быть,
и со всеми, случилось в жизни несколько происшествий, довольно необъяснимых. Например,
хоть этот старик: почему при тогдашней моей встрече с ним, я тотчас почувствовал, что в тот же вечер со мной случится что-то не совсем обыденное? Впрочем, я был болен; а болезненные ощущения почти всегда бывают обманчивы.
— Можно шушель сделать, — заговорил сострадательный Миллер, желая
хоть чем-нибудь утешить старика. (Шушель означало чучелу.) — Можно кароши сделать шушель; Федор Карлович Кригер отлично сделает шушель; Федор Карлович Кригер велики мастер сделать шушель, — твердил Миллер, подняв с земли палку
и подавая ее старику.
Ясно, что он не мог жить таким образом, совершенно один,
и, верно, кто-нибудь,
хоть изредка, навещал его.
Дворник, служивший в этом доме лет пять
и, вероятно, могший
хоть что-нибудь разъяснить, ушел две недели перед этим к себе на родину, на побывку, оставив вместо себя своего племянника, молодого парня, еще не узнавшего лично
и половины жильцов.
К тому ж
и наследство фельдшеру;
хоть окна облепит моими записками, когда будет зимние рамы вставлять.
Князь, однакоже, был не из любезных, особенно с теми, в ком не нуждался
и кого считал
хоть немного ниже себя.
Конечно, всякий, кто знал
хоть сколько-нибудь Николая Сергеича, не мог бы, кажется,
и одному слову поверить из всех взводимых на него обвинений; а между тем, как водится, все суетились, все говорили, все оговаривались, все покачивали головами
и… осуждали безвозвратно.
Правда, я
хоть не признался
и ей, чем занимаюсь, но помню, что за одно одобрительное слово ее о труде моем, о моем первом романе, я бы отдал все самые лестные для меня отзывы критиков
и ценителей, которые потом о себе слышал.
Анна Андреевна искренно плакала, от всей души сожалея моего героя
и пренаивно желая
хоть чем-нибудь помочь ему в его несчастиях, что понял я из ее восклицаний.
— Знаешь, Ваня? — продолжал старик, увлекаясь все более
и более, — это
хоть не служба, зато все-таки карьера. Прочтут
и высокие лица. Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегодное получает
и за границу послан. А что, если б
и ты? А? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Так сочиняй, брат, сочиняй поскорее! Не засыпай на лаврах. Чего глядеть-то!
—
И, ангел мой, что прощаться, далекий ли путь! На тебя
хоть ветер подует; смотри, какая ты бледненькая. Ах! да ведь я
и забыла (все-то я забываю!) — ладонку я тебе кончила; молитву зашила в нее, ангел мой; монашенка из Киева научила прошлого года; пригодная молитва; еще давеча зашила. Надень, Наташа. Авось господь бог тебе здоровья пошлет. Одна ты у нас.
Ваня! — продолжала она,
и губы ее задрожали, — вот ты воротишься теперь к ним,домой; у тебя такое золотое сердце, что
хоть они
и не простят меня, но, видя, что
и ты простил, может быть,
хоть немного смягчатся надо мной.
— Не вините меня! — повторил он, — уверяю вас, что теперь все эти несчастья,
хоть они
и очень сильны, — только на одну минуту.
Помогайте нам
хоть вы, друг наш! вы один только друг у нас
и остались.
Ну что если б он на нее посмотрел хорошенько
и пробыл с нею
хоть полчаса?
«
Хоть бы в сумасшедший дом поступить, что ли, — решил я наконец, — чтоб перевернулся как-нибудь весь мозг в голове
и расположился по-новому, а потом опять вылечиться».
Так я мечтал
и горевал, а между тем время уходило. Наступала ночь. В этот вечер у меня было условлено свидание с Наташей; она убедительно звала меня к себе запиской еще накануне. Я вскочил
и стал собираться. Мне
и без того хотелось вырваться поскорей из квартиры
хоть куда-нибудь,
хоть на дождь, на слякоть.
— Ты ведь говорил, Ваня, что он был человек хороший, великодушный, симпатичный, с чувством, с сердцем. Ну, так вот они все таковы, люди-то с сердцем, симпатичные-то твои! Только
и умеют, что сирот размножать! Гм… да
и умирать-то, я думаю, ему было весело!.. Э-э-эх! Уехал бы куда-нибудь отсюда,
хоть в Сибирь!.. Что ты, девочка? — спросил он вдруг, увидев на тротуаре ребенка, просившего милостыню.
Сначала она даже
и при мне не решалась выражать желание увидеться с дочерью
и почти всегда после наших разговоров, когда, бывало, уже все у меня выспросит, считала необходимостью как-то сжаться передо мною
и непременно подтвердить, что
хоть она
и интересуется судьбою дочери, но все-таки Наташа такая преступница, которую
и простить нельзя.
— А ты не верь! — перебила старушка. — Что за очаровательная? Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная, только бы юбка болталась. А что Наташа ее хвалит, так это она по благородству души делает. Не умеет она удержать его, все ему прощает, а сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял! Злодеи жестокосердые! А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость всех обуяла. Смирил бы
хоть мой-то себя, простил бы ее, мою голубку, да
и привел бы сюда. Обняла б ее, посмотрела б на нее! Похудела она?
А мне-то
хоть бы на портрет ее поглядеть; иной раз поплачу, на него глядя, — все легче станет, а в другой раз, когда одна остаюсь, не нацелуюсь, как будто ее самое целую; имена нежные ей прибираю да
и на ночь-то каждый раз перекрещу.
Ну, вот я
и рада, что
хоть про медальон-то он не знает
и не заметил; только хвать вчера утром, а медальона
и нет, только шнурочек болтается, перетерся, должно быть, а я
и обронила.
Анна Андреевна тотчас же подмигнула мне на него. Он терпеть не мог этих таинственных подмигиваний
и хоть в эту минуту
и старался не смотреть на нас, но по лицу его можно было заметить, что Анна Андреевна именно теперь мне на него подмигнула
и что он вполне это знает.
— Ну, вот по крайней мере,
хоть ты, Иван, дело говоришь. Я так
и думал. Брошу все
и уеду.
И хоть мне
и больно будет, если он не захочет понять, чего мне самой стоило все это счастьес Алешей, какие я сама страдания перенесла, то я подавлю свою боль, все перенесу, — но ему
и этого будет мало.
— Я
и не буду уговаривать. Я буду с ним по-прежнему, войди он
хоть сейчас. Но я должна приискать средство, чтоб ему было легко оставить меня без угрызений совести. Вот что меня мучит, Ваня; помоги. Не присоветуешь ли чего-нибудь?
— Довольно бы того
хоть увидать, а там я бы
и сама угадала. Послушай: я ведь так глупа стала; хожу-хожу здесь, все одна, все одна, — все думаю; мысли как какой-то вихрь, так тяжело! Я
и выдумала, Ваня: нельзя ли тебе с ней познакомиться? Ведь графиня (тогда ты сам рассказывал) хвалила твой роман; ты ведь ходишь иногда на вечера к князю Р***; она там бывает. Сделай, чтоб тебя ей там представили. А то, пожалуй,
и Алеша мог бы тебя с ней познакомить. Вот ты бы мне все
и рассказал про нее.
Граф мне руку жмет, глаза у него стали масленые; а отец,
хоть он
и добрейший,
и честнейший,
и благороднейший человек, но верьте или не верьте, а чуть не плакал от радости, когда мы вдвоем домой приехали; обнимал меня, в откровенности пустился, в какие-то таинственные откровенности, насчет карьеры, связей, денег, браков, так что я многого
и не понял.
Завтра я опять к княгине, но отец все-таки благороднейший человек — не думайте чего-нибудь,
и хоть отдаляет меня от тебя, Наташа, но это потому, что он ослеплен, потому что ему миллионов Катиных хочется, а у тебя их нет;
и хочет он их для одного меня,
и только по незнанию несправедлив к тебе.
— Надо вам заметить, что
хоть у отца с графиней
и порешено наше сватовство, но официально еще до сих пор решительно ничего не было, так что мы
хоть сейчас разойдемся
и никакого скандала; один только граф Наинский знает, но ведь это считается родственник
и покровитель.
Мало того,
хоть я в эти две недели
и очень сошелся с Катей, но до самого сегодняшнего вечера мы ни слова не говорили с ней о будущем, то есть о браке
и… ну,
и о любви.
Я просто объявил ей, что
хоть нас
и хотят сосватать, но брак наш невозможен; что в сердце моем все симпатии к ней
и что она одна может спасти меня.
На дрожках ей было очень неловко сидеть. При каждом толчке она, чтоб удержаться, схватывалась за мое пальто левой рукой, грязной, маленькой, в каких-то цыпках. В другой руке она крепко держала свои книги; видно было по всему, что книги эти ей очень. дороги. Поправляясь, она вдруг обнажила свою ногу,
и, к величайшему удивлению моему, я увидел, что она была в одних дырявых башмаках, без чулок.
Хоть я
и решился было ни о чем ее не расспрашивать, но тут опять не мог утерпеть.
— А
хоть издохни, проклятая! — завизжала баба вслед за ней. — В месяц уж третий припадок… Вон, маклак! —
и она снова бросилась на меня.
— Ну, брат Маслобоев, это ты врешь, — прервал я его. — Во-первых, генералы,
хоть бы
и литературные,
и с виду не такие бывают, как я, а второе, позволь тебе сказать, я действительно припоминаю, что раза два тебя на улице встретил, да ты сам, видимо, избегал меня, а мне что ж подходить, коли вижу, человек избегает.
И знаешь, что
и думаю? Не будь ты теперь хмелен, ты бы
и теперь меня не окликнул. Не правда ли? Ну, здравствуй! Я, брат, очень, очень рад, что тебя встретил.
Все может с человеком случиться, что даже
и не снилось ему никогда,
и уж особенно тогда… ну, да
хоть тогда, когда мы с тобой зубрили Корнелия Непота!
И хоть все это сильнейшая ерунда, но мы обо мне покончим.
— Дай бог так, Наташа. К тому же вот мое мнение,
и окончательное: я все перебрал
и вывел, что
хоть князь, может быть,
и иезуитничает, но соглашается он на ваш брак вправду
и серьезно.
Но зная, что Наташа
и Анна Андреевна могут измучиться, ожидая меня понапрасну, решился
хоть Наташу уведомить по городской почте письмом, что сегодня у ней не буду.
Замечу кстати:
хоть Елена
и показывала вид, что как будто не хочет говорить со мною, но эти оклики, довольно частые, эта потребность обращаться ко мне со всеми недоумениями, доказывали противное
и, признаюсь, были мне даже приятны.
Хоть я
и не много ходил в этот день, но устал ужасно
и рассудил сам лечь как можно раньше.
— А то такое, что
и не знаю, что с ней делать, — продолжала Мавра, разводя руками. — Вчера еще было меня к нему посылала, да два раза с дороги воротила. А сегодня так уж
и со мной говорить не хочет.
Хоть бы ты его повидал. Я уж
и отойти от нее не смею.
— Послушайте, Николай Сергеич, решим так: подождем. Будьте уверены, что не одни глаза смотрят за этим делом,
и, может быть, оно разрешится самым лучшим образом, само собою, без насильственных
и искусственных разрешений, как например эта дуэль. Время — самый лучший разрешитель! А наконец, позвольте вам сказать, что весь ваш проект совершенно невозможен. Неужели ж вы могли
хоть одну минуту думать, что князь примет ваш вызов?
— Но так увлекаться невозможно, тут что-нибудь да есть,
и только что он приедет, я заставлю его объяснить это дело. Но более всего меня удивляет, что вы как будто
и меня в чем-то обвиняете, тогда как меня даже здесь
и не было. А впрочем, Наталья Николаевна, я вижу, вы на него очень сердитесь, —
и это понятно! Вы имеете на то все права,
и…
и… разумеется, я первый виноват, ну
хоть потому только, что я первый подвернулся; не правда ли? — продолжал он, обращаясь ко мне с раздражительною усмешкою.
Обижать я вас не хочу, да
и незачем,
хоть уж потому только, что вы моими словами не обидитесь, что бы я вам ни сказала.
— Вспомните, в чем вы меня сейчас обвинили! — вскричал князь, —
и хоть немножко обдумайте ваши слова… я ничего не понимаю.
— О, не говорите мне, не мучайте меня
хоть теперь! — прервала Наташа, горько плача, — мне все уже сказало сердце,
и давно сказало!
— Чем, чем вы себя связывали? Что значит в ваших глазах обмануть меня? Да
и что такое обида какой-то девушке! Ведь она несчастная беглянка, отверженная отцом, беззащитная, замаравшаясебя, безнравственная!Стоит ли с ней церемониться, коли эта шутка может принесть
хоть какую-нибудь,
хоть самую маленькую выгоду!
Вообразил я себе, как бы я целовал эту могилу, звал бы тебя из нее,
хоть на одну минуту,
и молил бы у бога чуда, чтоб ты
хоть на одно мгновение воскресла бы передо мною; представилось мне, как бы я бросился обнимать тебя, прижал бы к себе, целовал
и кажется, умер бы тут от блаженства, что
хоть одно мгновение мог еще раз, как прежде, обнять тебя.