Неточные совпадения
Должно быть, это
вышло ужасно глупо, и потому-то, вероятно, Наташа
так странно улыбнулась тогда моему восторгу.
«Сочинитель, поэт! Как-то странно… Когда же поэты
выходили в люди, в чины? Народ-то все
такой щелкопер, ненадежный!»
— Дома, батюшка, дома, — отвечала она, как будто затрудняясь моим вопросом. — Сейчас сама
выйдет на вас поглядеть. Шутка ли! Три недели не видались! Да чтой-то она у нас какая-то стала
такая, — не сообразишь с ней никак: здоровая ли, больная ли, бог с ней!
Я рассчитывал на вас и вчера всю ночь обдумывал один роман,
так, для пробы, и знаете ли: могла бы
выйти премиленькая вещица.
Через минуту я выбежал за ней в погоню, ужасно досадуя, что дал ей уйти! Она
так тихо
вышла, что я не слыхал, как отворила она другую дверь на лестницу. С лестницы она еще не успела сойти, думал я, и остановился в сенях прислушаться. Но все было тихо, и не слышно было ничьих шагов. Только хлопнула где-то дверь в нижнем этаже, и опять все стало тихо.
— Вы-то здоровы ли? — отвечал я, —
так еще недавно были больны, а
выходите.
— Это я, видишь, Ваня, смотреть не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, — как эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду на улице… из-за проклятых матерей и отцов. А впрочем, какая же мать и
вышлет такого ребенка на
такой ужас, если уж не самая несчастная!.. Должно быть, там в углу у ней еще сидят сироты, а это старшая; сама больна, старуха-то; и… гм! Не княжеские дети! Много, Ваня, на свете… не княжеских детей! гм!
— А я
так и обмерла, как он
вышел.
— Бесхарактерный он, бесхарактерный мальчишка, бесхарактерный и жестокосердый, я всегда это говорила, — начала опять Анна Андреевна. — И воспитывать его не умели,
так, ветрогон какой-то
вышел; бросает ее за
такую любовь, господи боже мой! Что с ней будет, с бедняжкой! И что он в новой-то нашел, удивляюсь!
А как твоя падчерица
выйдет за Алешу,
так их будет пара: и твоя невинная, и Алеша мой дурачок; мы их и возьмем под начало и будем сообща опекать; тогда и у тебя деньги будут.
Так вот и
выходит, что мы-то, Ихменевы-то, еще при Иване Васильевиче Грозном дворянами были, а что мой род, Шумиловых, еще при Алексее Михайловиче известен был, и документы есть у нас, и в истории Карамзина упомянуто.
Хороший был живописец, купидоном ее изобразил: волосики светленькие
такие у ней тогда были, взбитые; в рубашечке кисейной представил ее,
так что и тельце просвечивает, и
такая она
вышла хорошенькая, что и наглядеться нельзя.
— По делам ходил, Ваня, — заговорил он вдруг. — Дрянь
такая завелась. Говорил я тебе? Меня совсем осуждают. Доказательств, вишь, нет; бумаг нужных нет; справки неверны
выходят… Гм…
— Не изменились; все роман пишу; да тяжело, не дается. Вдохновение выдохлось. Сплеча-то и можно бы написать, пожалуй, и занимательно бы
вышло; да хорошую идею жаль портить. Эта из любимых. А к сроку непременно надо в журнал. Я даже думаю бросить роман и придумать повесть поскорее,
так, что-нибудь легонькое и грациозное и отнюдь без мрачного направления… Это уж отнюдь… Все должны веселиться и радоваться!..
— Надо кончить с этой жизнью. Я и звала тебя, чтоб выразить все, все, что накопилось теперь и что я скрывала от тебя до сих пор. — Она всегда
так начинала со мной, поверяя мне свои тайные намерения, и всегда почти
выходило, что все эти тайны я знал от нее же.
— Пусть мы вместе, все вместе расстанемся! — перебила она с сверкающим взглядом. — Я сама его благословлю на это. Но тяжело, Ваня, когда он сам, первый, забудет меня? Ах, Ваня, какая это мука! Я сама не понимаю себя: умом
выходит так, а на деле не
так! Что со мною будет!
Она хотела было удержать меня, но я
вышел в прихожую к Мавре.
Так и есть! Это был Алеша. Он об чем-то расспрашивал Мавру; та сначала не пускала его.
— Совсем не утаил! — перебила Наташа, — вот чем хвалится! А
выходит, что все тотчас же нам рассказал. Я еще помню, как ты вдруг сделался
такой послушный,
такой нежный и не отходил от меня, точно провинился в чем-нибудь, и все письмо нам по отрывкам и рассказал.
— А как я-то счастлив! Я более и более буду узнавать вас! но… иду! И все-таки я не могу уйти, чтоб не пожать вашу руку, — продолжал он, вдруг обращаясь ко мне. — Извините! Мы все теперь говорим
так бессвязно… Я имел уже несколько раз удовольствие встречаться с вами, и даже раз мы были представлены друг другу. Не могу
выйти отсюда, не выразив, как бы мне приятно было возобновить с вами знакомство.
Я
вышел из этого дома в раздумье и в глубоком волнении. Сделать я ничего не мог, но чувствовал, что мне тяжело оставить все это
так. Некоторые слова гробовщицы особенно меня возмутили. Тут скрывалось какое-то нехорошее дело: я это предчувствовал.
— Виноват-с… того-с… (он щелкнул по воротнику). Там Митрошка сидит-с.
Так он,
выходит, Филипп Филиппыч-с, подлец-с.
Она за учителя
вышла, а я стал в конторе служить, то есть не в коммерческой конторе, а
так, просто в конторе.
— Да уж
так… Куда ж это он опять пошел? В тот раз вы думали, что он ко мне ходил. Видишь, Ваня, если можешь, зайди ко мне завтра. Может быть, я кой-что и скажу тебе… Совестно мне только тебя беспокоить; а теперь шел бы ты домой к своей гостье. Небось часа два прошло, как ты
вышел из дома?
Я
вышел. Я был
так поражен, что едва помнил себя. Мавра выскочила за мной в сени.
Ну, а
так как он, вероятно, не
выходит теперь от вас и забыл все на свете, то, пожалуйста, не сердитесь, если я буду иногда брать его часа на два, не больше, по моим поручениям.
— Но это невероятно! (Он изумлялся все более и более.) Я именно думал, что он не
выходит от вас. Извините, это
так странно… просто невероятно.
— Ты все смеешься. Но ведь я от тебя ничего никогда не слыхал
такого; и от всего вашего общества тоже никогда не слыхал. У вас, напротив, всё это как-то прячут, всё бы пониже к земле, чтоб все росты, все носы
выходили непременно по каким-то меркам, по каким-то правилам — точно это возможно! Точно это не в тысячу раз невозможнее, чем то, об чем мы говорим и что думаем. А еще называют нас утопистами! Послушал бы ты, как они мне вчера говорили…
Ведь это
выходит по вашей же теории; я потому
так и говорю; но довольно; решит время.
Дело в том, что она все эти дни, со вторника, была в
таком восторге, что ее барышня (которую она очень любила)
выходит замуж, что уже успела разгласить это по всему дому, в околодке, в лавочке, дворнику.
— Хорошо,
так и быть; я, брат, вообще употребляюсь иногда по иным делам. Но рассуди: мне ведь иные и доверяются-то потому, что я не болтун. Как же я тебе буду рассказывать?
Так и не взыщи, если расскажу вообще, слишком вообще, для того только, чтоб доказать: какой, дескать, он
выходит подлец. Ну, начинай же сначала ты, про свое.
Я хотел только сказать, что она меня уж слишком любит,
так что уж из меры
выходит, а от этого и мне и ей тяжело.
Он именно сказал точь-в-точь
так же, как я теперь передал: что она до того уж слишком меня любит, до того сильно, что уж это
выходит просто эгоизм,
так что и мне и ей тяжело, а впоследствии и еще тяжелее мне будет.
Ну
так когда он сходил с ума, то вот что выдумал для своего удовольствия: он раздевался у себя дома, совершенно, как Адам, оставлял на себе одну обувь, накидывал на себя широкий плащ до пят, закатывался в него и с важной, величественной миной
выходил на улицу.
Как вспомню я, что чуть не комплименты ей делал, тогда вечером, что она была
так великодушна и бескорыстна, что не
вышла за него замуж; желал бы я знать, как бы она
вышла!
А что если она говорила тогда, что замуж хотела за него
выйти,
так ведь это она шутила, что она и не думает об этом.
Я понял, что она в исступлении и что мой вид возбуждает в ней гнев до безумия, понял, что
так и должно было быть, и рассудил лучше
выйти. Я сел на лестнице, на первую ступеньку и — ждал. Иногда я подымался, отворял дверь, подзывал к себе Мавру и расспрашивал ее; Мавра плакала.
Я решился бежать к доктору; надо было захватить болезнь. Съездить же можно было скоро; до двух часов мой старик немец обыкновенно сидел дома. Я побежал к нему, умоляя Мавру ни на минуту, ни на секунду не уходить от Наташи и не пускать ее никуда. Бог мне помог: еще бы немного, и я бы не застал моего старика дома. Он встретился уже мне на улице, когда
выходил из квартиры. Мигом я посадил его на моего извозчика,
так что он еще не успел удивиться, и мы пустились обратно к Наташе.
Случается ему тоже перевирать чужое мнение или вставлять его не туда, куда следует,
так что
выходит бурда.
Разумеется,
такое суждение прямо
выходит из чрезвычайной невинности Александра Петровича.
Место-то ему, Иван Петрович,
выходит; только как подумаю, что в Перми,
так и захолонет у меня на душе…
— Что ж делать! Впрочем, это ничего. У меня вырабатывается, в
такую напряженную работу, какое-то особенное раздражение нервов; я яснее соображаю, живее и глубже чувствую, и даже слог мне вполне подчиняется,
так что в напряженной-то работе и лучше
выходит. Все хорошо…
Мы их все развесили в гирляндах и в горшках расставили, и
такие цветы тут были, что как целые деревья, в больших кадках; их мы по углам расставили и у кресел мамаши, и как мамаша
вышла, то удивилась и очень обрадовалась, а Генрих был рад…
Но наконец с Нелли сделалось дурно, и ее отнесли назад. Старик очень испугался и досадовал, что ей дали
так много говорить. С ней был какой-то припадок, вроде обмирания. Этот припадок повторялся с ней уже несколько раз. Когда он кончился, Нелли настоятельно потребовала меня видеть. Ей надо было что-то сказать мне одному. Она
так упрашивала об этом, что в этот раз доктор сам настоял, чтоб исполнили ее желание, и все
вышли из комнаты.
— Да ничего не
вышло. Надо было доказательств, фактов, а их у меня не было. Одно только он понял, что я все-таки могу сделать скандал. Конечно, он только скандала одного и боялся, тем более что здесь связи начал заводить. Ведь ты знаешь, что он женится?
Так только, из благодушия одного дураку даю!» Не помню, как от него и
вышел!