Неточные совпадения
В
этой смиренной, покорной торопливости бедного, дряхлого старика было столько вызывающего на жалость, столько такого, отчего иногда сердце точно перевертывается в груди, что вся публика, начиная
с Адама Иваныча, тотчас же переменила свой взгляд на
дело.
Иван Карлович был наконец пойман и уличен на
деле, очень обиделся, много говорил про немецкую честность; но, несмотря на все
это, был прогнан и даже
с некоторым бесславием.
В короткое время своего знакомства
с Ихменевым он совершенно узнал,
с кем имеет
дело, и понял, что Ихменева надо очаровать дружеским, сердечным образом, надобно привлечь к себе его сердце, и что без
этого деньги не много сделают.
В самом
деле,
это был премилейший мальчик: красавчик собою, слабый и нервный, как женщина, но вместе
с тем веселый и простодушный,
с душою отверстою и способною к благороднейшим ощущениям,
с сердцем любящим, правдивым и признательным, — он сделался идолом в доме Ихменевых.
Разумеется, надо, чтобы все
это и
с твоей стороны было благородно; чтоб за
дело, за настоящее
дело деньги и почести брать, а не так, чтоб как-нибудь там, по протекции…
Но боже, как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою, как в
этот роковой
день. Та ли, та ли
это Наташа, та ли
это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала
с меня глаз и, шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так беспечно хохотала и шутила в тот вечер
с отцом и со мною за ужином? Та ли
это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне: да.
Это еще последнее
дело, а знаешь ли ты, Наташа… (о боже, да ведь ты все
это знаешь!) знаешь ли, что князь заподозрил твоего отца и мать, что они сами, нарочно, сводили тебя
с Алешей, когда Алеша гостил у вас в деревне?
— До романов ли, до меня ли теперь, Наташа! Да и что мои
дела! Ничего; так себе, да и бог
с ними! А вот что, Наташа:
это он сам потребовал, чтоб ты шла к нему?
— Он, может быть, и совсем не придет, — проговорила она
с горькой усмешкой. — Третьего
дня он писал, что если я не дам ему слова прийти, то он поневоле должен отложить свое решение — ехать и обвенчаться со мною; а отец увезет его к невесте. И так просто, так натурально написал, как будто
это и совсем ничего… Что если он и вправду поехал к ней,Ваня?
Все
это утро я возился
с своими бумагами, разбирая их и приводя в порядок. За неимением портфеля я перевез их в подушечной наволочке; все
это скомкалось и перемешалось. Потом я засел писать. Я все еще писал тогда мой большой роман; но
дело опять повалилось из рук; не тем была полна голова…
Я рассказал ему всю историю
с Смитом, извиняясь, что смитовское
дело меня задержало, что, кроме того, я чуть не заболел и что за всеми
этими хлопотами к ним, на Васильевский (они жили тогда на Васильевском), было далеко идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел случай быть у Наташи и в
это время, но вовремя замолчал.
— Ну, так и есть! — вскричал он
с таким увлечением, как будто
это дело близко, родственно до него касалось и как будто умерший Б. был его брат родной.
— Нет, в самом
деле, — подхватил Ихменев, разгорячая сам себя
с злобною, упорною радостию, — как ты думаешь, Ваня, ведь, право, пойти! На что в Сибирь ехать! А лучше я вот завтра разоденусь, причешусь да приглажусь; Анна Андреевна манишку новую приготовит (к такому лицу уж нельзя иначе!), перчатки для полного бонтону купить да и пойти к его сиятельству: батюшка, ваше сиятельство, кормилец, отец родной! Прости и помилуй, дай кусок хлеба, — жена, дети маленькие!.. Так ли, Анна Андреевна?
Этого ли хочешь?
Со слезами каялся он мне в знакомстве
с Жозефиной, в то же время умоляя не говорить об
этом Наташе; и когда, жалкий и трепещущий, он отправлялся, бывало, после всех
этих откровенностей, со мною к ней (непременно со мною, уверяя, что боится взглянуть на нее после своего преступления и что я один могу поддержать его), то Наташа
с первого же взгляда на него уже знала, в чем
дело.
— Без условий!
Это невозможно; и не упрекай меня, Ваня, напрасно. Я об
этом дни и ночи думала и думаю. После того как я их покинула, может быть, не было
дня, чтоб я об
этом не думала. Да и сколько раз мы
с тобой же об
этом говорили! Ведь ты знаешь сам, что
это невозможно!
Не воротишь
этих детских, счастливых
дней, которые я прожила вместе
с ними.
— Пусть мы вместе, все вместе расстанемся! — перебила она
с сверкающим взглядом. — Я сама его благословлю на
это. Но тяжело, Ваня, когда он сам, первый, забудет меня? Ах, Ваня, какая
это мука! Я сама не понимаю себя: умом выходит так, а на
деле не так! Что со мною будет!
— Да дайте же, дайте мне рассказать, — покрывал нас всех Алеша своим звонким голосом. — Они думают, что все
это, как и прежде… что я
с пустяками приехал… Я вам говорю, что у меня самое интересное
дело. Да замолчите ли вы когда-нибудь!
Мавра, вышедшая из кухни, стояла в дверях и
с серьезным негодованием смотрела на нас, досадуя, что не досталось Алеше хорошей головомойки от Наташи, как ожидала она
с наслаждением все
эти пять
дней, и что вместо того все так веселы.
Катя только слушается ее беспрекословно и как будто уговорилась
с ней в
этом; четыре
дня тому назад, после всех моих наблюдений, я решился исполнить мое намерение и сегодня вечером исполнил его.
— Все, решительно все, — отвечал Алеша, — и благодарю бога, который внушил мне
эту мысль; но слушайте, слушайте! Четыре
дня тому назад я решил так: удалиться от вас и кончить все самому. Если б я был
с вами, я бы все колебался, я бы слушал вас и никогда бы не решился. Один же, поставив именно себя в такое положение, что каждую минуту должен был твердить себе, что надо кончить и что я долженкончить, я собрался
с духом и — кончил! Я положил воротиться к вам
с решением и воротился
с решением!
— Ей, батюшка,
с вами нечего разговаривать; не наше
это дело… — промолвил он, искоса оглядев меня. — А ты пошла! Прощайте, сударь; мы гробовщики. Коли что по мастерству надоть,
с нашим полным удовольствием… А окромя того нечего нам
с вами происходить…
Я даже знаю какая и предугадываю, что Митрошка, а не кто другой, известил меня, что Архипов
с Сизобрюховым будут здесь и шныряют по
этим местам за каким-то скверным
делом.
И я рассказал ему всю историю Смита и его внучки, начиная
с самой кондитерской. Странное
дело: когда я рассказывал, мне по глазам его показалось, что он кой-что знает из
этой истории. Я спросил его об
этом.
К тому времени
дело этой девочки, надеюсь, совсем кончится; в тот же раз я
с тобой серьезно переговорю, потому что за тебя надо серьезно приняться.
Все время, как я ее знал, она, несмотря на то, что любила меня всем сердцем своим, самою светлою и ясною любовью, почти наравне
с своею умершею матерью, о которой даже не могла вспоминать без боли, — несмотря на то, она редко была со мной наружу и, кроме
этого дня, редко чувствовала потребность говорить со мной о своем прошедшем; даже, напротив, как-то сурово таилась от меня.
— Но так увлекаться невозможно, тут что-нибудь да есть, и только что он приедет, я заставлю его объяснить
это дело. Но более всего меня удивляет, что вы как будто и меня в чем-то обвиняете, тогда как меня даже здесь и не было. А впрочем, Наталья Николаевна, я вижу, вы на него очень сердитесь, — и
это понятно! Вы имеете на то все права, и… и… разумеется, я первый виноват, ну хоть потому только, что я первый подвернулся; не правда ли? — продолжал он, обращаясь ко мне
с раздражительною усмешкою.
Он именно влетел
с каким-то сияющим лицом, радостный, веселый. Видно было, что он весело и счастливо провел
эти четыре
дня. На нем как будто написано было, что он хотел нам что-то сообщить.
— То-то и есть, что я в самом
деле как будто виноват перед тобой; да что: как будто!разумеется, виноват, и сам
это знаю, и приехал
с тем, что знаю.
— Знаю, знаю, что ты скажешь, — перебил Алеша: — «Если мог быть у Кати, то у тебя должно быть вдвое причин быть здесь». Совершенно
с тобой согласен и даже прибавлю от себя: не вдвое причин, а в миллион больше причин! Но, во-первых, бывают же странные, неожиданные события в жизни, которые все перемешивают и ставят вверх
дном. Ну, вот и со мной случились такие события. Говорю же я, что в
эти дни я совершенно изменился, весь до конца ногтей; стало быть, были же важные обстоятельства!
И когда я воображал себе
это, мне вдруг подумалось: вот я на одно мгновение буду просить тебя у бога, а между тем была же ты со мною шесть месяцев и в
эти шесть месяцев сколько раз мы поссорились, сколько
дней мы не говорили друг
с другом!
В
этот день мне предстояло много ходьбы. Я стал прощаться
с Нелли.
Ну,
с этой купчихой он не совсем вежливо обошелся, и хоть не в ней теперь
дело, но замечу, друг Ваня, что он всю жизнь наиболее по таким
делам любил промышлять.
— Ради бога, поедемте! Что же со мной-то вы сделаете? Ведь я вас ждал полтора часа!.. Притом же мне
с вами так надо, так надо поговорить — вы понимаете о чем? Вы все
это дело знаете лучше меня… Мы, может быть, решим что-нибудь, остановимся на чем-нибудь, подумайте! Ради бога, не отказывайте.
— Нет, нет, конечно, меньше. Вы
с ними знакомы, и, может быть, даже сама Наталья Николаевна вам не раз передавала свои мысли на
этот счет; а
это для меня главное руководство. Вы можете мне много помочь;
дело же крайне затруднительное. Я готов уступить и даже непременно положил уступить, как бы ни кончились все прочие
дела; вы понимаете? Но как, в каком виде сделать
эту уступку, вот в чем вопрос? Старик горд, упрям; пожалуй, меня же обидит за мое же добродушие и швырнет мне
эти деньги назад.
Прошу вас только, поймите одно:
дело касается прямо Натальи Николаевны и всей ее будущности, и все
это зависит отчасти от того, как мы
с вами
это решим и на чем остановимся.
—
С Наташей вы познакомитесь и не будете раскаиваться, — сказал я. — Она вас сама очень хочет узнать, и
это нужно хоть для того только, чтоб ей знать, кому она передает Алешу. О
деле же
этом не тоскуйте очень. Время и без ваших забот решит. Ведь вы едете в деревню?
— Ну, вот видите, ну хоть бы
этот миллион, уж они так болтают о нем, что уж и несносно становится. Я, конечно,
с радостию пожертвую на все полезное, к чему ведь такие огромные деньги, не правда ли? Но ведь когда еще я его пожертвую; а они уж там теперь
делят, рассуждают, кричат, спорят: куда лучше употребить его, даже ссорятся из-за
этого, — так что уж
это и странно. Слишком торопятся. Но все-таки они такие искренние и… умные. Учатся.
Это все же лучше, чем как другие живут. Ведь так?
Не могу удержаться от странного и, может быть, совершенно не идущего к
делу замечания. Из трехчасового моего разговора
с Катей я вынес, между прочим, какое-то странное, но вместе
с тем глубокое убеждение, что она до того еще вполне ребенок, что совершенно не знает всей тайны отношений мужчины и женщины.
Это придавало необыкновенную комичность некоторым ее рассуждениям и вообще серьезному тону,
с которым она говорила о многих очень важных вещах…
— О нет, мой друг, нет, я в
эту минуту просто-запросто деловой человек и хочу вашего счастья. Одним словом, я хочу уладить все
дело. Но оставим на время все
дело,а вы меня дослушайте до конца, постарайтесь не горячиться, хоть две какие-нибудь минутки. Ну, как вы думаете, что если б вам жениться? Видите, я ведь теперь совершенно говорю о постороннем;что ж вы на меня
с таким удивлением смотрите?
Он замолчал и пытливо,
с той же злобой смотрел на меня, придерживая мою руку своей рукой, как бы боясь, чтоб я не ушел. Я уверен, что в
эту минуту он соображал и доискивался, откуда я могу знать
это дело, почти никому не известное, и нет ли во всем
этом какой-нибудь опасности? Так продолжалось
с минуту; но вдруг лицо его быстро изменилось; прежнее насмешливое, пьяно-веселое выражение появилось снова в его глазах. Он захохотал.
Вы могли и раньше знать, кто я, предугадывать, составлять предположения обо мне, но я хотел вас избавить от всего
этого труда и решился вам наглядно показать,
с кемвы имеете
дело.
Ну-с, наконец, третья причина моих
с вами откровенностей
это… (да ведь вы угадали же, мой милый), да, мне действительно хотелось поплевать немножко на все
это дело, и поплевать именно в ваших глазах.
Но назавтра же Нелли проснулась грустная и угрюмая, нехотя отвечала мне. Сама же ничего со мной не заговаривала, точно сердилась на меня. Я заметил только несколько взглядов ее, брошенных на меня вскользь, как бы украдкой; в
этих взглядах было много какой-то затаенной сердечной боли, но все-таки в них проглядывала нежность, которой не было, когда она прямо глядела на меня. В этот-то
день и происходила сцена при приеме лекарства
с доктором; я не знал, что подумать.
Он был прав. Я решительно не знал, что делалось
с нею. Она как будто совсем не хотела говорить со мной, точно я перед ней в чем-нибудь провинился. Мне
это было очень горько. Я даже сам нахмурился и однажды целый
день не заговаривал
с нею, но на другой
день мне стало стыдно. Часто она плакала, и я решительно не знал, чем ее утешить. Впрочем, она однажды прервала со мной свое молчание.
В смертельной тоске возвращался я к себе домой поздно вечером. Мне надо было в
этот вечер быть у Наташи; она сама звала меня еще утром. Но я даже и не ел ничего в
этот день; мысль о Нелли возмущала всю мою душу. «Что же
это такое? — думал я. — Неужели ж
это такое мудреное следствие болезни? Уж не сумасшедшая ли она или сходит
с ума? Но, боже мой, где она теперь, где я сыщу ее!»
Она, может быть, хочет говорить
с тобой, чувствует потребность раскрыть перед тобой свое сердце, не умеет, стыдится, сама не понимает себя, ждет случая, а ты, вместо того чтоб ускорить
этот случай, отдаляешься от нее, сбегаешь от нее ко мне и даже, когда она была больна, по целым
дням оставлял ее одну.
Во всяком случае, он указал мне на один пункт во всем
этом деле и высказался насчет
этого пункта довольно ясно: он настоятельно требовал разрыва Алеши
с Наташей и ожидал от меня, чтоб я приготовил ее к близкой разлуке и так приготовил, чтоб не было «сцен, пасторалей и шиллеровщины».
Я думал, что она еще не знает, что Алеша, по непременному распоряжению князя, должен был сопровождать графиню и Катю в деревню, и затруднялся, как открыть ей
это, чтоб по возможности смягчить удар. Но каково же было мое изумление, когда Наташа
с первых же слов остановила меня и сказала, что нечего ее утешать,что она уже пять
дней, как знает про
это.
Алеша довольно часто бывал у Наташи, но все на минутку; один раз только просидел у ней несколько часов сряду; но
это было без меня. Входил он обыкновенно грустный, смотрел на нее робко и нежно; но Наташа так нежно, так ласково встречала его, что он тотчас же все забывал и развеселялся. Ко мне он тоже начал ходить очень часто, почти каждый
день. Правда, он очень мучился, но не мог и минуты пробыть один
с своей тоской и поминутно прибегал ко мне за утешением.