Неточные совпадения
То, что я вчера
сказал ей
о записке Наташи, сильно завлекло ее любопытство, и она ждала меня гораздо раньше утром, по крайней мере часов в десять.
Мы, разумеется, начали разговор
о вчерашнем. Меня особенно поразило то, что мы совершенно сходимся с ней в впечатлении нашем
о старом князе: ей он решительно не нравился, гораздо больше не нравился, чем вчера. И когда мы перебрали по черточкам весь его вчерашний визит, Наташа вдруг
сказала...
— Ты несправедлив ко мне, Ваня, — проговорил он наконец, и слеза заблистала на его ресницах, — клянусь тебе, несправедлив, но оставим это! Я не могу выворотить перед тобой мое сердце, — продолжал он, приподнимаясь и берясь за шляпу, — одно
скажу: ты заговорил сейчас
о счастье дочери. Я решительно и буквально не верю этому счастью, кроме того, что этот брак и без моего вмешательства никогда не состоится.
— И Алеша мог поместить Наталью Николаевну в такой квартире! —
сказал он, покачивая головою. — Вот эти-то так называемые мелочии обозначают человека. Я боюсь за него. Он добр, у него благородное сердце, но вот вам пример: любит без памяти, а помещает ту, которую любит, в такой конуре. Я даже слышал, что иногда хлеба не было, — прибавил он шепотом, отыскивая ручку колокольчика. — У меня голова трещит, когда подумаю
о его будущности, а главное,
о будущности АнныНиколаевны, когда она будет его женой…
— Вот и я! — дружески и весело заговорил князь, — только несколько часов как воротился. Все это время вы не выходили из моего ума (он нежно поцеловал ее руку), — и сколько, сколько я передумал
о вас! Сколько выдумал вам
сказать, передать… Ну, да мы наговоримся! Во-первых, мой ветрогон, которого, я вижу, еще здесь нет…
И в среду, уезжая, ты тоже сделал несколько каких-то намеков на наше теперешнее положение,
сказал и
о ней — не оскорбительно, напротив, но как-то не так, как бы я хотел слышать от тебя, как-то слишком легко, как-то без любви, без такого уважения к ней…
— Вы мнительны, вы в тревоге, — продолжал он, обращаясь к ней, — просто-запросто вы ревнуете к Катерине Федоровне и потому готовы обвинить весь свет и меня первого, и… и позвольте уж все
сказать: странное мнение можно получить
о вашем характере…
—
О, не говорите мне, не мучайте меня хоть теперь! — прервала Наташа, горько плача, — мне все уже
сказало сердце, и давно
сказало!
—
О князе! гм… Ну, так и быть, прямо
скажу: я и выспрашиваю теперь тебя по поводу князя.
— Мало ли
о чем, — отвечала она серьезно. — Вот хоть бы
о том, правду ли он рассказывает про Наталью Николаевну, что она не оскорбляется, когда он ее в такое время оставляет одну? Ну, можно ли так поступать, как он? Ну, зачем ты теперь здесь,
скажи, пожалуйста?
— С Наташей вы познакомитесь и не будете раскаиваться, —
сказал я. — Она вас сама очень хочет узнать, и это нужно хоть для того только, чтоб ей знать, кому она передает Алешу.
О деле же этом не тоскуйте очень. Время и без ваших забот решит. Ведь вы едете в деревню?
— То есть
о нашем деле,хотите вы
сказать.
— Да высказывать-то нечего. Мне именно хотелось знать, что бы вы
сказали, если б вам кто-нибудь из друзей ваших, желающий вам основательного, истинного счастья, не эфемерного какого-нибудь, предложил девушку, молоденькую, хорошенькую, но… уже кое-что испытавшую; я говорю аллегорически, но вы меня понимаете, ну, вроде Натальи Николаевны, разумеется, с приличным вознаграждением… (Заметьте, я говорю
о постороннем, а не
о нашемделе); ну, что бы вы
сказали?
На четвертый день ее болезни я весь вечер и даже далеко за полночь просидел у Наташи. Нам было тогда
о чем говорить. Уходя же из дому, я
сказал моей больной, что ворочусь очень скоро, на что и сам рассчитывал. Оставшись у Наташи почти нечаянно, я был спокоен насчет Нелли: она оставалась не одна. С ней сидела Александра Семеновна, узнавшая от Маслобоева, зашедшего ко мне на минуту, что Нелли больна и я в больших хлопотах и один-одинехонек. Боже мой, как захлопотала добренькая Александра Семеновна...
— Заговорила было со мной
о Наталье Николаевне, но я ей ничего не могла
сказать; она и перестала расспрашивать и все потом плакала, так и уснула в слезах.
— Бедная девочка оскорблена, и у ней свое горе, верь мне, Иван; а я ей
о своем стал расписывать, —
сказал он, горько улыбаясь. — Я растравил ее рану. Говорят, сытый голодного не разумеет; а я, Ваня, прибавлю, что и голодный голодного не всегда поймет. Ну, прощай!
Выслушав, она тоже ничего не
сказала и
о ней, но краска покрыла ее бледное лицо, и весь почти этот день она была в особенном волнении.
Наконец, когда я
сказал, что мне необходимо сейчас же к Наташе и что я опоздал к ней, она встрепенулась и объявила, что и забыла
о главном.
Она тотчас же стала меня упрекать: зачем я давно ей этого не
сказал? нетерпеливо начала меня расспрашивать
о Нелли и кончила торжественным обещанием, что сама теперь будет просить старика, чтоб взял в дом сиротку.
Милый ангел Наташа! Еще в этот же вечер, несмотря на свое горе, она смогла-таки принять участие и в моих заботах, когда я, видя, что она немножко успокоилась, или, лучше
сказать, устала, и думая развлечь ее, рассказал ей
о Нелли… Мы расстались в этот вечер поздно; я дождался, пока она заснула, и, уходя, просил Мавру не отходить от своей больной госпожи всю ночь.
—
О милая! Слышишь, слышишь, Аннушка, как она это хорошо
сказала, — и он судорожно обнял ее.
Я стал было ее уговаривать;
сказал, что у Ихменевых ее все так любят, что ее за родную дочь почитают. Что все будут очень жалеть
о ней. Что у меня, напротив, ей тяжело будет жить и что хоть я и очень ее люблю, но что, нечего делать, расстаться надо.
— Нет, Ваня, он не умер! —
сказала она решительно, все выслушав и еще раз подумав. — Мамаша мне часто говорит
о дедушке, и когда я вчера
сказала ей: «Да ведь дедушка умер», она очень огорчилась, заплакала и
сказала мне, что нет, что мне нарочно так
сказали, а что он ходит теперь и милостыню просит, «так же как мы с тобой прежде просили, — говорила мамаша, — и все ходит по тому месту, где мы с тобой его в первый раз встретили, когда я упала перед ним и Азорка узнал меня…»