Неточные совпадения
Ихменевы не могли надивиться: как можно было
про такого дорогого, милейшего человека говорить, что он гордый, спесивый, сухой эгоист, о чем в один голос кричали
все соседи?
Иван Карлович был наконец пойман и уличен на деле, очень обиделся, много говорил
про немецкую честность; но, несмотря на
все это, был прогнан и даже с некоторым бесславием.
Я вот теперь защищаю его перед тобой; а он, может быть, в эту же минуту с другою и смеется
про себя… а я, я, низкая, бросила
все и хожу по улицам, ищу его…
— Наташа, — сказал я, — одного только я не понимаю: как ты можешь любить его после того, что сама
про него сейчас говорила? Не уважаешь его, не веришь даже в любовь его и идешь к нему без возврата, и
всех для него губишь? Что ж это такое? Измучает он тебя на
всю жизнь, да и ты его тоже. Слишком уж любишь ты его, Наташа, слишком! Не понимаю я такой любви.
— Не вините и меня. Как давно хотел я вас обнять как родного брата; как много она мне
про вас говорила! Мы с вами до сих пор едва познакомились и как-то не сошлись. Будем друзьями и… простите нас, — прибавил он вполголоса и немного покраснев, но с такой прекрасной улыбкой, что я не мог не отозваться
всем моим сердцем на его приветствие.
Я, брат, и о тебе тогда же
все предугадал, Ваня; хвалил тебя, а
про себя
все предугадал.
Ведь он тогда же
все ее вещи приказал из дому выкинуть или сжечь, чтоб ничто и не напоминало
про нее у нас.
Он говорил
про свой процесс с князем; этот процесс
все еще тянулся, но принимал самое худое направление для Николая Сергеича. Я молчал, не зная, что ему отвечать. Он подозрительно взглянул на меня.
— Не приходил к тебе? Я серьезно говорю тебе, Ваня: ты болен, у тебя нервы расстроены, такие
все мечты. Когда ты мне рассказывал
про наем этой квартиры, я
все это в тебе заметила. Что, квартира сыра, нехороша?
— Довольно бы того хоть увидать, а там я бы и сама угадала. Послушай: я ведь так глупа стала; хожу-хожу здесь,
все одна,
все одна, —
все думаю; мысли как какой-то вихрь, так тяжело! Я и выдумала, Ваня: нельзя ли тебе с ней познакомиться? Ведь графиня (тогда ты сам рассказывал) хвалила твой роман; ты ведь ходишь иногда на вечера к князю Р***; она там бывает. Сделай, чтоб тебя ей там представили. А то, пожалуй, и Алеша мог бы тебя с ней познакомить. Вот ты бы мне
все и рассказал
про нее.
— Нет, нет, я не
про то говорю. Помнишь! Тогда еще у нас денег не было, и ты ходила мою сигарочницу серебряную закладывать; а главное, позволь тебе заметить, Мавра, ты ужасно передо мной забываешься. Это
все тебя Наташа приучила. Ну, положим, я действительно
все вам рассказал тогда же, отрывками (я это теперь припоминаю). Но тона, тона письма вы не знаете, а ведь в письме главное тон.
Про это я и говорю.
— Не знаю, друг мой. И
про это я тоже думал. Я посмотрю… Увижу… так и решу. А что, Наташа, ведь у нас
все теперь переменилось, — не утерпел не заговорить Алеша.
— То-то я и говорю, что он такой деликатный. А как хвалил тебя! Я ведь говорил тебе… говорил! Нет, он может
все понимать и чувствовать! А
про меня как
про ребенка говорил; все-то они меня так почитают! Да что ж, я ведь и в самом деле такой.
Тут я ему рассказал об ее характере и
все, что я в ней заметил. Слова мои заинтересовали Маслобоева. Я прибавил, что, может быть, помещу ее в один дом, и слегка рассказал ему
про моих стариков. К удивлению моему, он уже отчасти знал историю Наташи и на вопрос мой: откуда он знает?
— Я к тебе на минутку, Наташа, — начал я, — посоветоваться: что мне делать с моей гостьей? — И я начал поскорей рассказывать
все про Елену. Наташа выслушала меня молча.
Князь сидел молча и с какой-то торжествующе иронической улыбкой смотрел на Алешу. Точно он рад был, что сын выказывает себя с такой легкомысленной и даже смешной точки зрения.
Весь этот вечер я прилежно наблюдал его и совершенно убедился, что он вовсе не любит сына, хотя и говорили
про слишком горячую отцовскую любовь его.
— Да, я действительно не совсем знал до сих пор Катерину Федоровну, — заметил князь как бы
про себя,
все с той же насмешливой улыбкой. — Я, впрочем, многого от нее ожидал, но этого…
Алеша высказал это с жаром и с твердостью. Наташа с какою-то торжественностью его слушала и
вся в волнении, с пылающим лицом, раза два проговорила
про себя в продолжение его речи: «Да, да, это так!» Князь смутился.
— Успокойтесь, утешьтесь, Наталья Николаевна, — утешал князь, —
все это исступление, мечты, уединение… Вы так были раздражены его легкомысленным поведением… Но ведь это только одно легкомыслие с его стороны. Самый главный факт,
про который вы особенно упоминали, происшествие во вторник, скорей бы должно доказать вам
всю безграничность его привязанности к вам, а вы, напротив, подумали…
— Полно, Алеша, будь у ней, когда хочешь. Я не
про то давеча говорила. Ты не понял
всего. Будь счастлив с кем хочешь. Не могу же я требовать у твоего сердца больше, чем оно может мне дать…
— Если, может быть, и не совсем верно догадалась она
про князя, то уж то одно хорошо, что с первого шагу узнала, с кем имеет дело, и прервала
все сношения.
— Да вы, может быть, побрезгаете, что он вот такой… пьяный. Не брезгайте, Иван Петрович, он добрый, очень добрый, а уж вас как любит! Он
про вас мне и день и ночь теперь говорит,
все про вас. Нарочно ваши книжки купил для меня; я еще не прочла; завтра начну. А уж мне-то как хорошо будет, когда вы придете! Никого-то не вижу, никто-то не ходит к нам посидеть.
Все у нас есть, а сидим одни. Теперь вот я сидела,
все слушала,
все слушала, как вы говорили, и как это хорошо… Так до пятницы…
Сначала она
всего меня пристально оглядела, как будто говоря
про себя: «вот ты какой», и в первую минуту мы оба не находили слов для начала разговора.
— Да, пожертвовала, а потом как он начал приезжать ко мне и
все больше и больше меня любить, так я стала задумываться
про себя и
все думаю: пожертвовать или нет? Ведь это очень худо, не правда ли?
И много еще мы говорили с ней. Она мне рассказала чуть не
всю свою жизнь и с жадностью слушала мои рассказы.
Все требовала, чтоб я
всего более рассказывал ей
про Наташу и
про Алешу. Было уже двенадцать часов, когда князь подошел ко мне и дал знать, что пора откланиваться. Я простился. Катя горячо пожала мне руку и выразительно на меня взглянула. Графиня просила меня бывать; мы вышли вместе с князем.
Много прошло уже времени до теперешней минуты, когда я записываю
все это прошлое, но до сих пор с такой тяжелой, пронзительной тоской вспоминается мне это бледное, худенькое личико, эти пронзительные долгие взгляды ее черных глаз, когда, бывало, мы оставались вдвоем, и она смотрит на меня с своей постели, смотрит, долго смотрит, как бы вызывая меня угадать, что у ней на уме; но видя, что я не угадываю и
все в прежнем недоумении, тихо и как будто
про себя улыбнется и вдруг ласково протянет мне свою горячую ручку с худенькими, высохшими пальчиками.
Но она и не расспрашивала
про него, чему я был очень рад; зато жадно выслушала
все, что я рассказал ей о моем свидании с Катей.
Наконец, может быть и то: он, наверно, слышал (потому что он следит и
все знает
про Наташу), что Алеша скоро оставляет ее.
Он не хочет и слышать теперь
про дочь, но он ее любит, любит, Нелли, и хочет с ней примириться; я знаю это, я
все знаю!
— Она
все мне говорила
про дедушку, — отвечала Нелли, — и больная
все про него говорила, и когда в бреду была, тоже говорила.
Тогда я пришла к мамаше и рассказала ей
все про дедушку, и как я сначала его боялась и пряталась от него.
Когда я его сама спрашивала, то он был очень рад; потому я и стала часто его спрашивать, и он
все рассказывал и
про бога много говорил.
А дома мамаша так уж и ждет меня: она лежит, а я ей рассказываю
все,
все, так и ночь придет, а я
все говорю, и она
все слушает
про дедушку: что он делал сегодня и что мне рассказывал, какие истории, и что на урок мне задал.
Он
все слушал, такой сердитый, а
все слушал и ни слова не говорил; тогда я и спросила, отчего мамаша его так любит, что
все об нем спрашивает, а он никогда
про мамашу не спрашивает.
Тринадцать лет, как он расстался в Париже с Смитихой и бросил ее, но
все эти тринадцать лет он неуклонно следил за нею, знал, что она живет с Генрихом,
про которого сегодня рассказывали, знал, что у ней Нелли, знал, что сама она больна; ну, одним словом,
все знал, только вдруг и потерял нитку.