Неточные совпадения
Весь этот
день я ходил по городу
и искал себе квартиру.
—
И что мне за
дело до
всех этих скучных немцев?
Иван Карлович был наконец пойман
и уличен на
деле, очень обиделся, много говорил про немецкую честность; но, несмотря на
все это, был прогнан
и даже с некоторым бесславием.
Раздраженный старик бросил
все и решился наконец переехать в Петербург, чтобы лично хлопотать о своем
деле, а в губернии оставил за себя опытного поверенного.
Но оскорбление с обеих сторон было так сильно, что не оставалось
и слова на мир,
и раздраженный князь употреблял
все усилия, чтоб повернуть
дело в свою пользу, то есть, в сущности, отнять у бывшего своего управляющего последний кусок хлеба.
Сначала, в первые
дни после их приезда, мне
все казалось, что она как-то мало развилась в эти годы, совсем как будто не переменилась
и осталась такой же девочкой, как
и была до нашей разлуки.
Старик уже отбросил
все мечты о высоком: «С первого шага видно, что далеко кулику до Петрова
дня; так себе, просто рассказец; зато сердце захватывает, — говорил он, — зато становится понятно
и памятно, что кругом происходит; зато познается, что самый забитый, последний человек есть тоже человек
и называется брат мой!» Наташа слушала, плакала
и под столом, украдкой, крепко пожимала мою руку.
Разумеется, надо, чтобы
все это
и с твоей стороны было благородно; чтоб за
дело, за настоящее
дело деньги
и почести брать, а не так, чтоб как-нибудь там, по протекции…
Но боже, как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою, как в этот роковой
день. Та ли, та ли это Наташа, та ли это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала с меня глаз
и, шевеля за мною губками, слушала мой роман
и которая так весело, так беспечно хохотала
и шутила в тот вечер с отцом
и со мною за ужином? Та ли это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку
и вся загоревшись румянцем, сказала мне: да.
— Наташенька, деточка моя, дочка моя, милочка, что с тобою! — вскричал он наконец,
и слезы градом хлынули из глаз его. — Отчего ты тоскуешь? Отчего плачешь
и день и ночь? Ведь я
все вижу; я ночей не сплю, встаю
и слушаю у твоей комнаты!.. Скажи мне
все, Наташа, откройся мне во
всем, старику,
и мы…
Это еще последнее
дело, а знаешь ли ты, Наташа… (о боже, да ведь ты
все это знаешь!) знаешь ли, что князь заподозрил твоего отца
и мать, что они сами, нарочно, сводили тебя с Алешей, когда Алеша гостил у вас в деревне?
Все, кому
дело известно, оправдают теперь князя
и обвинят тебя
и твоего отца.
— Ах, как мне хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом
деле был нездоров, Ваня? Что ж я,
и не спрошу!
Все о себе говорю; ну, как же теперь твои
дела с журналистами? Что твой новый роман, подвигается ли?
Ах, Ваня! — вскричала она вдруг
и вся задрожала, — что если он в самом
деле уж не любит меня!
Дней через пять после смерти Смита я переехал на его квартиру.
Весь тот
день мне было невыносимо грустно. Погода была ненастная
и холодная; шел мокрый снег, пополам с дождем.
Все это утро я возился с своими бумагами, разбирая их
и приводя в порядок. За неимением портфеля я перевез их в подушечной наволочке;
все это скомкалось
и перемешалось. Потом я засел писать. Я
все еще писал тогда мой большой роман; но
дело опять повалилось из рук; не тем была полна голова…
Я рассказал ему
всю историю с Смитом, извиняясь, что смитовское
дело меня задержало, что, кроме того, я чуть не заболел
и что за
всеми этими хлопотами к ним, на Васильевский (они жили тогда на Васильевском), было далеко идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел случай быть у Наташи
и в это время, но вовремя замолчал.
Прибавил я еще, что записка Наташи, сколько можно угадывать, написана ею в большом волнении; пишет она, что сегодня вечером
все решится, а что? — неизвестно; странно тоже, что пишет от вчерашнего
дня, а назначает прийти сегодня,
и час определила: девять часов.
(Я ведь согрешила, да ее раз на кофей
и позвала, когда мой на
все утро по
делам уезжал.)
— А что ж! — подхватил он вдруг, как будто раздраженный нашим молчанием, — чем скорей, тем лучше. Подлецом меня не сделают, хоть
и решат, что я должен заплатить. Со мной моя совесть,
и пусть решают. По крайней мере
дело кончено; развяжут, разорят… Брошу
все и уеду в Сибирь.
— Ну, вот по крайней мере, хоть ты, Иван,
дело говоришь. Я так
и думал. Брошу
все и уеду.
Со слезами каялся он мне в знакомстве с Жозефиной, в то же время умоляя не говорить об этом Наташе;
и когда, жалкий
и трепещущий, он отправлялся, бывало, после
всех этих откровенностей, со мною к ней (непременно со мною, уверяя, что боится взглянуть на нее после своего преступления
и что я один могу поддержать его), то Наташа с первого же взгляда на него уже знала, в чем
дело.
Алеша проговорился мне тайком, что отец как будто немножко
и рад был
всей этой истории: ему нравилось во
всем этом
деле унижение Ихменева.
Для формы же он продолжал изъявлять свое неудовольствие сыну: уменьшил
и без того небогатое содержание его (он был чрезвычайно с ним скуп), грозил отнять
все; но вскоре уехал в Польшу, за графиней, у которой были там
дела,
все еще без устали преследуя свой проект сватовства.
—
И вот уже пять
дней, каждый час, каждую минуту… Во сне ли, сплю ли —
все об нем, об нем! Знаешь, Ваня: пойдем туда, проводи меня!
— О боже мой! — вскрикнул он в восторге, — если б только был виноват, я бы не смел, кажется,
и взглянуть на нее после этого! Посмотрите, посмотрите! — кричал он, обращаясь ко мне, — вот: она считает меня виноватым;
все против меня,
все видимости против меня! Я пять
дней не езжу! Есть слухи, что я у невесты, —
и что ж? Она уж прощает меня! Она уж говорит: «Дай руку,
и кончено!» Наташа, голубчик мой, ангел мой, ангел мой! Я не виноват,
и ты знай это! Я не виноват ни настолечко! Напротив! Напротив!
— Да дайте же, дайте мне рассказать, — покрывал нас
всех Алеша своим звонким голосом. — Они думают, что
все это, как
и прежде… что я с пустяками приехал… Я вам говорю, что у меня самое интересное
дело. Да замолчите ли вы когда-нибудь!
Мавра, вышедшая из кухни, стояла в дверях
и с серьезным негодованием смотрела на нас, досадуя, что не досталось Алеше хорошей головомойки от Наташи, как ожидала она с наслаждением
все эти пять
дней,
и что вместо того
все так веселы.
— Ступай, Мавра, ступай, — отвечал он, махая на нее руками
и торопясь прогнать ее. — Я буду рассказывать
все, что было,
все, что есть,
и все, что будет, потому что я
все это знаю. Вижу, друзья мои, вы хотите знать, где я был эти пять
дней, — это-то я
и хочу рассказать; а вы мне не даете. Ну,
и, во-первых, я тебя
все время обманывал, Наташа,
все это время, давным-давно уж обманывал,
и это-то
и есть самое главное.
Напротив, показывал такой вид, как будто уже
все дело решено
и между нами уже не может быть никакого спора
и недоумения.
— А господь его знает, совсем
и не разберешь, как он решил; а я вовсе не болтун, я
дело говорю: он даже
и не решал, а только на
все мои рассуждения улыбался, но такой улыбкой, как будто ему жалко меня.
Дело в том, что княгиня, за
все ее заграничные штуки, пожалуй, еще ее
и не примет, а княгиня не примет, так
и другие, пожалуй, не примут; так вот
и удобный случай — сватовство мое с Катей.
Катя только слушается ее беспрекословно
и как будто уговорилась с ней в этом; четыре
дня тому назад, после
всех моих наблюдений, я решился исполнить мое намерение
и сегодня вечером исполнил его.
Это: рассказать
все Кате, признаться ей во
всем, склонить ее на нашу сторону
и тогда разом покончить
дело…
—
Все, решительно
все, — отвечал Алеша, —
и благодарю бога, который внушил мне эту мысль; но слушайте, слушайте! Четыре
дня тому назад я решил так: удалиться от вас
и кончить
все самому. Если б я был с вами, я бы
все колебался, я бы слушал вас
и никогда бы не решился. Один же, поставив именно себя в такое положение, что каждую минуту должен был твердить себе, что надо кончить
и что я долженкончить, я собрался с духом
и — кончил! Я положил воротиться к вам с решением
и воротился с решением!
— Мой приход к вам в такой час
и без доклада — странен
и вне принятых правил; но я надеюсь, вы поверите, что, по крайней мере, я в состоянии сознать
всю эксцентричность моего поступка. Я знаю тоже, с кем имею
дело; знаю, что вы проницательны
и великодушны. Подарите мне только десять минут,
и я надеюсь, вы сами меня поймете
и оправдаете.
— Вы не ошибаетесь, — повторила Наташа, у которой пылало
все лицо
и глаза сияли каким-то странным блеском, точно вдохновением. Диалектика князя начинала производить свое действие. — Я пять
дней не видала Алеши, — прибавила она. —
Все это он сам выдумал, сам
и исполнил.
— То-то я
и говорю, что он такой деликатный. А как хвалил тебя! Я ведь говорил тебе… говорил! Нет, он может
все понимать
и чувствовать! А про меня как про ребенка говорил; все-то они меня так почитают! Да что ж, я ведь
и в самом
деле такой.
— Поезжай, поезжай, голубчик. Это ты хорошо придумал.
И непременно покажись ему, слышишь? А завтра приезжай как можно раньше. Теперь уж не будешь от меня по пяти
дней бегать? — лукаво прибавила она, лаская его взглядом.
Все мы были в какой-то тихой, в какой-то полной радости.
В два
дня все платье изорвала, в кусочки изорвала да в клочочки; да так
и ходит, так
и ходит!
Я вышел из этого дома в раздумье
и в глубоком волнении. Сделать я ничего не мог, но чувствовал, что мне тяжело оставить
все это так. Некоторые слова гробовщицы особенно меня возмутили. Тут скрывалось какое-то нехорошее
дело: я это предчувствовал.
— Слушай, Маслобоев! Братское твое предложение ценю, но ничего не могу теперь отвечать, а почему — долго рассказывать. Есть обстоятельства. Впрочем, обещаюсь:
все расскажу тебе потом, по-братски. За предложение благодарю: обещаюсь, что приду к тебе
и приду много раз. Но вот в чем
дело: ты со мной откровенен, а потому
и я решаюсь спросить у тебя совета, тем более что ты в этих
делах мастак.
И я рассказал ему
всю историю Смита
и его внучки, начиная с самой кондитерской. Странное
дело: когда я рассказывал, мне по глазам его показалось, что он кой-что знает из этой истории. Я спросил его об этом.
Дело все в том, что может крепко мне перепасть,
и когда я, полчаса тому назад, Сизобрюхова встретил, то очень обрадовался.
— Ах, как бы я желала, чтоб он поскорее воротился! — сказала она. — Целый вечер хотел просидеть у меня,
и тогда… Должно быть, важные
дела, коль
все бросил да уехал. Не знаешь ли, какие, Ваня? Не слыхал ли чего-нибудь?
И, наконец, свойство самых добродушных людей, может быть перешедшее к ней от отца, — захвалить человека, упорно считать его лучше, чем он в самом
деле, сгоряча преувеличивать в нем
все доброе, — было в ней развито в сильной степени.
У меня был большой медный чайник. Я уже давно употреблял его вместо самовара
и кипятил в нем воду. Дрова у меня были, дворник разом носил мне их
дней на пять. Я затопил печь, сходил за водой
и наставил чайник. На столе же приготовил мой чайный прибор. Елена повернулась ко мне
и смотрела на
все с любопытством. Я спросил ее, не хочет ли
и она чего? Но она опять от меня отвернулась
и ничего не ответила.
Я решился на
весь день остаться с Еленой
и, по возможности, до самого выздоровления оставлять ее как можно реже одну.
Вот
и расстроится на
весь день.
В ответ на ее вопрос о моих
делах я рассказал ей
всю историю Елены, со
всеми подробностями. Ее чрезвычайно заинтересовал
и даже поразил мой рассказ.