Неточные совпадения
Когда оба они
шли по улице — господин впереди, а собака за ним следом, — то ее нос прямо касался полы его платья, как будто
к ней приклеенный.
Николай Сергеич был в восторге; успехи князя, слухи об его удачах, о его возвышении он принимал
к сердцу, как будто дело
шло о родном его брате.
Но не оттого закружилась у меня тогда голова и тосковало сердце так, что я десять раз подходил
к их дверям и десять раз возвращался назад, прежде чем вошел, — не оттого, что не удалась мне моя карьера и что не было у меня еще ни
славы, ни денег; не оттого, что я еще не какой-нибудь «атташе» и далеко было до того, чтоб меня
послали для поправления здоровья в Италию; а оттого, что можно прожить десять лет в один год, и прожила в этот год десять лет и моя Наташа.
Я уж не
пойду жить
к отцу, не правда ли?
Медленно
пошел я назад, прежней дорогой,
к старикам.
Мнительный старик стал до того чуток и раздражителен, что, отвечай я ему теперь, что
шел не
к ним, он бы непременно обиделся и холодно расстался со мной.
Я поспешил отвечать утвердительно, что я именно
шел проведать Анну Андреевну, хоть и знал, что опоздаю, а может, и совсем не успею попасть
к Наташе.
Я рассказал ему всю историю с Смитом, извиняясь, что смитовское дело меня задержало, что, кроме того, я чуть не заболел и что за всеми этими хлопотами
к ним, на Васильевский (они жили тогда на Васильевском), было далеко
идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел случай быть у Наташи и в это время, но вовремя замолчал.
— Я промок, — сказал он ей, только что ступив в комнату, — пойду-ка
к себе, а ты, Ваня, тут посиди. Вот с ним история случилась, с квартирой; расскажи-ка ей. А я сейчас и ворочусь…
Ну как, думаю,
к ней
пошел; уж не простить ли решился?
Я сообщил ей, что у Наташи с Алешей действительно как будто
идет на разрыв и что это серьезнее, чем прежние их несогласия; что Наташа прислала мне вчера записку, в которой умоляла меня прийти
к ней сегодня вечером, в девять часов, а потому я даже и не предполагал сегодня заходить
к ним; завел же меня сам Николай Сергеич.
Уж не прикажешь ли
к князю Петру Александровичу
пойти да прощения просить?
— Прокляну! — кричал старик вдвое громче, чем прежде, — потому что от меня же, обиженного, поруганного, требуют, чтоб я
шел к этой проклятой и у ней же просил прощения!
— Нет,
пойдем! Я тебя только ждала, Ваня! Я уже три дня об этом думаю. Об этом-то деле я и писала
к тебе… Ты меня должен проводить; ты не должен отказать мне в этом… Я тебя ждала… Три дня… Там сегодня вечер… он там…
пойдем!
Он даже и не возражал, а просто начал меня упрекать, что я бросил дом графа Наинского, а потом сказал, что надо подмазаться
к княгине
К., моей крестной матери, и что если княгиня
К. меня хорошо примет, так, значит, и везде примут и карьера сделана, и
пошел, и
пошел расписывать!
Я рассказал ей всю нашу историю: как ты бросила для меня свой дом, как мы жили одни, как мы теперь мучаемся, боимся всего и что теперь мы прибегаем
к ней (я и от твоего имени говорил, Наташа), чтоб она сама взяла нашу сторону и прямо сказала бы мачехе, что не хочет
идти за меня, что в этом все наше спасение и что нам более нечего ждать ниоткуда.
Если же не удастся завтра у отца (а она наверное думает, что не удастся), тогда и она соглашается, чтоб я прибегнул
к покровительству княгини
К. Тогда уже никто из них не осмелится
идти против.
Одет он был с утонченною изящностию и свежестию, но с некоторыми замашками молодого человека, что, впрочем,
к нему
шло.
— Устала я! — проговорила она наконец слабым голосом. — Слушай: ведь ты
пойдешь завтра
к нашим?
— Да говорю тебе, что я в Тринадцатую линию, по своему делу, а не
к тебе! Не
пойду я за тобою. На извозчике скоро доедем.
Пойдем!
Он в поддевке, правда в бархатной, и похож на славянофила (да это, по-моему,
к нему и
идет), а наряди его сейчас в великолепнейший фрак и тому подобное, отведи его в английский клуб да скажи там: такой-то, дескать, владетельный граф Барабанов, так там его два часа за графа почитать будут, — и в вист сыграет, и говорить по-графски будет, и не догадаются; надует.
Бывают они часто с большими способностями; но все это в них как-то перепутывается, да сверх того они в состоянии сознательно
идти против своей совести из слабости на известных пунктах, и не только всегда погибают, но и сами заранее знают, что
идут к погибели.
Он
пошел к буфету и там, как бы нечаянно, вдруг очутился вместе с тем парнем в поддевке, которого так бесцеремонно звали Митрошкой.
Мы приехали и остановились у ресторации; но человека, называвшегося Митрошкой, там не было. Приказав извозчику нас дожидаться у крыльца ресторации, мы
пошли к Бубновой. Митрошка поджидал нас у ворот. В окнах разливался яркий свет, и слышался пьяный, раскатистый смех Сизобрюхова.
— Да уж так… Куда ж это он опять
пошел? В тот раз вы думали, что он ко мне ходил. Видишь, Ваня, если можешь, зайди ко мне завтра. Может быть, я кой-что и скажу тебе… Совестно мне только тебя беспокоить; а теперь
шел бы ты домой
к своей гостье. Небось часа два прошло, как ты вышел из дома?
—
К ней,
к Бубновой. Она все говорит, что я ей должна много денег, что она маменьку на свои деньги похоронила… Я не хочу, чтобы она бранила маменьку, я хочу у ней работать и все ей заработаю… Тогда от нее сама и уйду. А теперь я опять
к ней
пойду.
Голова моя болела и кружилась все более и более. Свежий воздух не принес мне ни малейшей пользы. Между тем надо было
идти к Наташе. Беспокойство мое об ней не уменьшалось со вчерашнего дня, напротив — возрастало все более и более. Вдруг мне показалось, что Елена меня окликнула. Я оборотился
к ней.
Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб
идти к Наташе. В этот раз я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой? Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от меня, как это и не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти
к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
— А то такое, что и не знаю, что с ней делать, — продолжала Мавра, разводя руками. — Вчера еще было меня
к нему
посылала, да два раза с дороги воротила. А сегодня так уж и со мной говорить не хочет. Хоть бы ты его повидал. Я уж и отойти от нее не смею.
Если меня убьют или прольют мою кровь, неужели она перешагнет через наш барьер, а может быть, через мой труп и
пойдет с сыном моего убийцы
к венцу, как дочь того царя (помнишь, у нас была книжка, по которой ты учился читать), которая переехала через труп своего отца в колеснице?
— Ну, уж и надо!
К кому вы
пойдете? Уж не
к вчерашнему гостю?
— А зачем не прощает? Теперь как простит, дочь и не
шла бы
к нему.
Сначала я
пошел к старикам. Оба они хворали. Анна Андреевна была совсем больная; Николай Сергеич сидел у себя в кабинете. Он слышал, что я пришел, но я знал, что по обыкновению своему он выйдет не раньше, как через четверть часа, чтоб дать нам наговориться. Я не хотел очень расстраивать Анну Андреевну и потому смягчал по возможности мой рассказ о вчерашнем вечере, но высказал правду;
к удивлению моему, старушка хоть и огорчилась, но как-то без удивления приняла известие о возможности разрыва.
Она понимала, что
к ней
идет, и, видимо, этим гордилась; встречая меня, она привстала с некоторою торжественностью.
Впрочем, может быть, для того, чтоб поддержать отечественную торговлю и промышленность, — не знаю наверно; помню только, что я
шел тогда по улице пьяный, упал в грязь, рвал на себе волосы и плакал о том, что ни
к чему не способен.
— Боже мой, что из этого всего выйдет — не знаю. Послушайте, Иван Петрович. Я вам обо всем буду писать, буду часто писать и много. Уж я теперь
пошла вас мучить. Вы часто будете
к нам приходить?
— Милая, милая девочка, хоть и побранила меня! — продолжал он, с наслаждением смакуя вино, — но эти милые существа именно тут-то и милы, в такие именно моменты… А ведь она, наверно, думала, что меня пристыдила, помните в тот вечер, разбила в прах! Ха, ха, ха! И как
к ней
идет румянец! Знаток вы в женщинах? Иногда внезапный румянец ужасно
идет к бледным щекам, заметили вы это? Ах, боже мой! Да вы, кажется, опять сердитесь?
— Вы… сегодня…
пойдете к Наташе? — спросила она меня прерывающимся голосом.
— Почему ж нельзя? — и она вспыхнула. — Ведь уговариваете же вы меня, чтоб я
пошла жить
к ее отцу; а я не хочу
идти. У ней есть служанка?
— И
к чему,
к чему, зачем обо мне все так беспокоятся? Я не хочу, не хочу! — вскрикнула вдруг Нелли в каком-то исступлении, — я милостыню
пойду просить!
Оставив у них записку, в которой извещал их о новой беде, и прося, если
к ним придет Нелли, немедленно дать мне знать, я
пошел к доктору; того тоже не было дома, служанка объявила мне, что, кроме давешнего посещения, другого не было.
— Кончено дело! — вскричал он, — все недоумения разрешены. От вас я прямо
пошел к Наташе: я был расстроен, я не мог быть без нее. Войдя, я упал перед ней на колени и целовал ее ноги: мне это нужно было, мне хотелось этого; без этого я бы умер с тоски. Она молча обняла меня и заплакала. Тут я прямо ей сказал, что Катю люблю больше ее…
В тот день я бы мог сходить
к Ихменевым, и подмывало меня на это, но я не
пошел. Мне казалось, что старику будет тяжело смотреть на меня; он даже мог подумать, что я нарочно прибежал вследствие встречи.
Пошел я
к ним уже на третий день; старик был грустен, но встретил меня довольно развязно и все говорил о делах.
Он вызвал меня, неизвестно зачем, из квартиры на лестницу и настоятельно стал требовать, чтоб я немедленно
шел к князю и передал ему вызов на дуэль.
— А! Это ты! Ты! — вскричала она на меня. — Только ты один теперь остался. Ты его ненавидел! Ты никогда ему не мог простить, что я его полюбила… Теперь ты опять при мне! Что ж? Опять утешатьпришел меня, уговаривать, чтоб я
шла к отцу, который меня бросил и проклял. Я так и знала еще вчера, еще за два месяца!.. Не хочу, не хочу! Я сама проклинаю их!.. Поди прочь, я не могу тебя видеть! Прочь, прочь!
Расскажи, как он не хотел прощать твою мать, и как она
посылала тебя
к нему в свой предсмертный час, чтоб он пришел
к ней простить ее, и как он не хотел… и как она умерла.
Нелли в величайшем волнении встала с места и хотела было
идти к дверям.
Мамаша очень любила меня, и когда это говорила, то всегда меня целовала, а
к дедушке
идти очень боялась.
Азорка!» — и вдруг большая собака, без шерсти, подбежала
к мамаше, завизжала и бросилась
к ней, а мамаша испугалась, стала бледная, закричала и бросилась на колени перед высоким стариком, который
шел с палкой и смотрел в землю.