Неточные совпадения
Казалось,
эти два существа целый день лежат где-нибудь мертвые и, как зайдет солнце, вдруг оживают единственно для того, чтоб дойти
до кондитерской Миллера и тем исполнить какую-то таинственную, никому не известную обязанность.
— И что мне за дело
до всех
этих скучных немцев?
Старик не двигался. Я взял его за руку; рука упала, как мертвая. Я взглянул ему в лицо, дотронулся
до него — он был уже мертвый. Мне казалось, что все
это происходит во сне.
Все
эти прошедшие впечатления волнуют иногда меня
до боли,
до муки.
Сначала, в первые дни после их приезда, мне все казалось, что она как-то мало развилась в
эти годы, совсем как будто не переменилась и осталась такой же девочкой, как и была
до нашей разлуки.
Но потом каждый день я угадывал в ней что-нибудь новое,
до тех пор мне совсем незнакомое, как будто нарочно скрытое от меня, как будто девушка нарочно от меня пряталась, — и что за наслаждение было
это отгадывание!
Но не оттого закружилась у меня тогда голова и тосковало сердце так, что я десять раз подходил к их дверям и десять раз возвращался назад, прежде чем вошел, — не оттого, что не удалась мне моя карьера и что не было у меня еще ни славы, ни денег; не оттого, что я еще не какой-нибудь «атташе» и далеко было
до того, чтоб меня послали для поправления здоровья в Италию; а оттого, что можно прожить десять лет в один год, и прожила в
этот год десять лет и моя Наташа.
Я знал, что их очень озабочивает в
эту минуту процесс с князем Валковским, повернувшийся для них не совсем хорошо, и что у них случились еще новые неприятности, расстроившие Николая Сергеича
до болезни.
Это случилось за две недели
до моего к ним прихода.
Вся история дошла
до меня в подробности, хотя я, больной и убитый, все
это последнее время, недели три, у них не показывался и лежал у себя на квартире.
— Я ведь знаю, Ваня, как ты любил меня, как
до сих пор еще любишь, и ни одним-то упреком, ни одним горьким словом ты не упрекнул меня во все
это время!
—
До романов ли,
до меня ли теперь, Наташа! Да и что мои дела! Ничего; так себе, да и бог с ними! А вот что, Наташа:
это он сам потребовал, чтоб ты шла к нему?
Этот стон с такою болью вырвался из ее сердца, что вся душа моя заныла в тоске. Я понял, что Наташа потеряла уже всякую власть над собой. Только слепая, безумная ревность в последней степени могла довести ее
до такого сумасбродного решения. Но во мне самом разгорелась ревность и прорвалась из сердца. Я не выдержал: гадкое чувство увлекло меня.
— Гм…
это все твоя литература, Ваня! — вскричал он почти со злобою, — довела
до чердака, доведет и
до кладбища! Говорил я тебе тогда, предрекал!.. А что Б. все еще критику пишет?
— Ну, так и есть! — вскричал он с таким увлечением, как будто
это дело близко, родственно
до него касалось и как будто умерший Б. был его брат родной.
Бывали случаи, когда Анна Андреевна тосковала
до изнеможения, плакала, называла при мне Наташу самыми милыми именами, горько жаловалась на Николая Сергеича, а при нем начинала намекать,хоть и с большою осторожностью, на людскую гордость, на жестокосердие, на то, что мы не умеем прощать обид и что бог не простит непрощающих, но дальше
этого при нем не высказывалась.
Рассказ Анны Андреевны меня поразил. Он совершенно согласовался со всем тем, что я сам недавно слышал от самого Алеши. Рассказывая, он храбрился, что ни за что не женится на деньгах. Но Катерина Федоровна поразила и увлекла его. Я слышал тоже от Алеши, что отец его сам, может быть, женится, хоть и отвергает
эти слухи, чтоб не раздражить
до времени графини. Я сказал уже, что Алеша очень любил отца, любовался и хвалился им и верил в него, как в оракула.
— Так неужели ж никогда, никогда не кончится
этот ужасный раздор! — вскричал я грустно. — Неужели ж ты
до того горда, что не хочешь сделать первый шаг! Он за тобою; ты должна его первая сделать. Может быть, отец только того и ждет, чтоб простить тебя… Он отец; он обижен тобою! Уважь его гордость; она законна, она естественна! Ты должна
это сделать. Попробуй, и он простит тебя без всяких условий.
— Надо кончить с
этой жизнью. Я и звала тебя, чтоб выразить все, все, что накопилось теперь и что я скрывала от тебя
до сих пор. — Она всегда так начинала со мной, поверяя мне свои тайные намерения, и всегда почти выходило, что все
эти тайны я знал от нее же.
Вдруг он увидал ее в углу, между шкафом и окном. Она стояла там, как будто спрятавшись, ни жива ни мертва. Как вспомню об
этом,
до сих пор не могу не улыбнуться. Алеша тихо и осторожно подошел к ней.
То есть я прямо
этого еще
до сих пор не высказал, но я его приготовил к
этому, а завтра скажу; так уж я решил.
— Надо вам заметить, что хоть у отца с графиней и порешено наше сватовство, но официально еще
до сих пор решительно ничего не было, так что мы хоть сейчас разойдемся и никакого скандала; один только граф Наинский знает, но ведь
это считается родственник и покровитель.
Мало того, хоть я в
эти две недели и очень сошелся с Катей, но
до самого сегодняшнего вечера мы ни слова не говорили с ней о будущем, то есть о браке и… ну, и о любви.
Он
до того был поражен
этим письмом, что говорил сам с собою, восклицал что-то, вне себя ходил по комнате и наконец вдруг захохотал, а в руках письмо держит.
Это был человек лет сорока пяти, не больше, с правильными и чрезвычайно красивыми чертами лица, которого выражение изменялось судя по обстоятельствам; но изменялось резко, вполне, с необыкновенною быстротою, переходя от самого приятного
до самого угрюмого или недовольного, как будто внезапно была передернута какая-то пружинка.
Это лицо именно отвращало от себя тем, что выражение его было как будто не свое, а всегда напускное, обдуманное, заимствованное, и какое-то слепое убеждение зарождалось в вас, что вы никогда и не добьетесь
до настоящего его выражения.
И уж одно то, что вы, имея такое влияние, такую, можно сказать, власть над Алешей, не воспользовались
до сих пор
этою властью и не заставили его жениться на себе, уж одно
это выказывает вас со стороны слишком хорошей.
— Д-да! Я потому… что, кажется, знаю
этот дом. Тем лучше… Я непременно буду у вас, непременно! Мне о многом нужно переговорить с вами, и я многого ожидаю от вас. Вы во многом можете обязать меня. Видите, я прямо начинаю с просьбы. Но
до свидания! Еще раз вашу руку!
— Разумеется, не лгал. Мне кажется, и думать об
этом нечего. Нельзя даже предлога приискать к какой-нибудь хитрости. И, наконец, что ж я такое в глазах его, чтоб
до такой степени смеяться надо мной? Неужели человек может быть способен на такую обиду?
— Да что, кончилось благополучнейшим образом, и цель достигнута, понимаешь? Теперь же мне некогда. На минутку зашел только уведомить, что мне некогда и не
до тебя; да, кстати, узнать: что, ты ее поместишь куда-нибудь или у себя держать хочешь? Потому
это надо обдумать и решить.
В назначенное время я сходил за лекарством и вместе с тем в знакомый трактир, в котором я иногда обедал и где мне верили в долг. В
этот раз, выходя из дому, я захватил с собой судки и взял в трактире порцию супу из курицы для Елены. Но она не хотела есть, и суп
до времени остался в печке.
Я нарочно сказал ей
это. Я запирал ее, потому что не доверял ей. Мне казалось, что она вдруг вздумает уйти от меня.
До времени я решился быть осторожнее. Елена промолчала, и я-таки запер ее и в
этот раз.
Но я отложил
эту покупку
до другого раза.
Но все
это я оставил
до тех пор, пока поближе с ней познакомлюсь.
Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб идти к Наташе. В
этот раз я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой? Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она
до времени таит от меня, как
это и не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
В
этот раз я проспал чуть не
до полудня.
Она судорожно сжимала мои колени своими руками. Все чувство ее, сдерживаемое столько времени, вдруг разом вырвалось наружу в неудержимом порыве, и мне стало понятно
это странное упорство сердца, целомудренно таящего себя
до времени и тем упорнее, тем суровее, чем сильнее потребность излить себя, высказаться, и все
это до того неизбежного порыва, когда все существо вдруг
до самозабвения отдается
этой потребности любви, благодарности, ласкам, слезам…
Это история женщины, доведенной
до отчаяния; ходившей с своею девочкой, которую она считала еще ребенком, по холодным, грязным петербургским улицам и просившей милостыню; женщины, умиравшей потом целые месяцы в сыром подвале и которой отец отказывал в прощении
до последней минуты ее жизни и только в последнюю минуту опомнившийся и прибежавший простить ее, но уже заставший один холодный труп вместо той, которую любил больше всего на свете.
Это был странный рассказ о таинственных, даже едва понятных отношениях выжившего из ума старика с его маленькой внучкой, уже понимавшей его, уже понимавшей, несмотря на свое детство, многое из того,
до чего не развивается иной в целые годы своей обеспеченной и гладкой жизни.
— Ах, боже мой! Да ведь он сейчас же будет здесь! Но то, что вы мне сказали, меня
до того поразило, что я… признаюсь, я всего ожидал от него, но
этого…
этого!
Несмотря на легкий и даже шутливый тон, с которым Наташа произнесла
эту фразу, со смехом на губах, никогда еще я не видал ее
до такой степени раздраженною.
Теперь только я понял,
до чего наболело у нее на сердце в
эти три дня.
Последние же слова ее князю о том, что он не может смотреть на их отношения серьезно, фраза об извинении по обязанности гостеприимства, ее обещание, в виде угрозы, доказать ему в
этот же вечер, что она умеет говорить прямо, — все
это было
до такой степени язвительно и немаскировано, что не было возможности, чтоб князь не понял всего
этого.
Это еще
до того времени, когда я на дрожках сидел, папа, и ты меня видел;
это я другой раз, по другой записке к Кате тогда ехал.
— Знаю, знаю, что ты скажешь, — перебил Алеша: — «Если мог быть у Кати, то у тебя должно быть вдвое причин быть здесь». Совершенно с тобой согласен и даже прибавлю от себя: не вдвое причин, а в миллион больше причин! Но, во-первых, бывают же странные, неожиданные события в жизни, которые все перемешивают и ставят вверх дном. Ну, вот и со мной случились такие события. Говорю же я, что в
эти дни я совершенно изменился, весь
до конца ногтей; стало быть, были же важные обстоятельства!
— Да, я действительно не совсем знал
до сих пор Катерину Федоровну, — заметил князь как бы про себя, все с той же насмешливой улыбкой. — Я, впрочем, многого от нее ожидал, но
этого…
Я остолбенел от изумления. Я и ожидал, что в
этот вечер случится какая-нибудь катастрофа. Но слишком резкая откровенность Наташи и нескрываемый презрительный тон ее слов изумили меня
до последней крайности. Стало быть, она действительно что-то знала, думал я, и безотлагательно решилась на разрыв. Может быть, даже с нетерпением ждала князя, чтобы разом все прямо в глаза ему высказать. Князь слегка побледнел. Лицо Алеши изображало наивный страх и томительное ожидание.
— Могу ль я винить, — отвечал он с горьким чувством, — когда сам всему причиной и во всем виноват?
Это я довел тебя
до такого гнева, а ты в гневе и его обвинила, потому что хотела меня оправдать; ты меня всегда оправдываешь, а я не стою того. Надо было сыскать виноватого, вот ты и подумала, что он. А он, право, право, не виноват! — воскликнул Алеша, одушевляясь. — И с тем ли он приезжал сюда! Того ли ожидал!
— Елена,
это маленькая девочка, лет двенадцати или одиннадцати, живет
до времени у Ивана Петровича, — объяснил Маслобоев, вдруг обращаясь к Александре Семеновне.
Ну, вот хоть бы
эта мать: отделалась гордым презрением и хоть оставила у себя документ, но ведь князь знал, что она скорее повесится, чем употребит его в дело: ну, и был покоен
до времени.