Из толпы вышел седой старик. Он подал мне коготь рыси и велел положить его в карман,
для того чтобы я
не забыл просьбы их относительно Ли Тан-куя. После этого мы расстались: удэгейцы вернулись назад, а мы пошли своей дорогой.
На этом месте разговор по необходимости должен был прерваться, потому что мои путники въехали в город и были прямо подвезены к почтовой станции, где Аггей Никитич думал было угостить Мартына Степаныча чайком, ужином,
чтобы с ним еще побеседовать; но Пилецкий решительно воспротивился
тому и, объяснив снова, что он спешит в Петербург
для успокоения Егора Егорыча, просил об одном,
чтобы ему дали скорее лошадей, которые вслед за громогласным приказанием Аггея Никитича: «Лошадей, тройку!» — мгновенно же были заложены, и Мартын Степаныч отправился в свой неблизкий вояж, а Аггей Никитич,
забыв о существовании всевозможных контор и о
том, что их следует ревизовать, прилег на постель, дабы сообразить все слышанное им от Пилецкого; но это ему
не удалось, потому что дверь почтовой станции осторожно отворилась, и пред очи своего начальника предстал уездный почтмейстер в мундире и с лицом крайне оробелым.
— Помеха есть!.. Ты
забываешь, — возразила ему предусмотрительная gnadige Frau, — что
для того,
чтобы быть настоящей масонкой,
не на словах только, надо вступить в ложу, а где нынче ложа?
— Вам известно, — продолжал он, — что поселяне, эти грубые и необузданные мужики, наделали глупостей и беспорядков… Я вполне уверен, что вы далеки от
того,
чтобы забыть присягу, вами данную… Надо образумить бунтовщиков, если же они продолжат беспорядки,
то для удержания их от буйства, позволяю вам сделать несколько холостых выстрелов и, сколько возможно, стараться
не допускать их до дерзостей.