Неточные совпадения
Князь был еще молодой человек, хотя и не первой молодости, имел немалый чин, значительные связи, был красив собою, имел состояние и, наконец, был вдовец, что особенно было интересно
для дам и девиц
всего уезда.
Правда, я хоть не признался и ей, чем занимаюсь, но помню, что за одно одобрительное слово ее о труде моем, о моем первом романе, я бы отдал
все самые лестные
для меня отзывы критиков и ценителей, которые потом о себе слышал.
— Наташа, — сказал я, — одного только я не понимаю: как ты можешь любить его после того, что сама про него сейчас говорила? Не уважаешь его, не веришь даже в любовь его и идешь к нему без возврата, и
всех для него губишь? Что ж это такое? Измучает он тебя на
всю жизнь, да и ты его тоже. Слишком уж любишь ты его, Наташа, слишком! Не понимаю я такой любви.
— Обещал,
все обещал. Он ведь
для того меня и зовет теперь, чтоб завтра же обвенчаться потихоньку, за городом; да ведь он не знает, что делает. Он, может быть, как и венчаются-то, не знает. И какой он муж! Смешно, право. А женится, так несчастлив будет, попрекать начнет… Не хочу я, чтоб он когда-нибудь в чем-нибудь попрекнул меня.
Все ему отдам, а он мне пускай ничего. Что ж, коль он несчастлив будет от женитьбы, зачем же его несчастным делать?
Я жадно в него всматривался, хоть и видел его много раз до этой минуты; я смотрел в его глаза, как будто его взгляд мог разрешить
все мои недоумения, мог разъяснить мне: чем, как этот ребенок мог очаровать ее, мог зародить в ней такую безумную любовь — любовь до забвения самого первого долга, до безрассудной жертвы
всем, что было
для Наташи до сих пор самой полной святыней? Князь взял меня за обе руки, крепко пожал их, и его взгляд, кроткий и ясный, проник в мое сердце.
Я рассчитывал на вас и вчера
всю ночь обдумывал один роман, так,
для пробы, и знаете ли: могла бы выйти премиленькая вещица.
— А ты не верь! — перебила старушка. — Что за очаровательная?
Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная, только бы юбка болталась. А что Наташа ее хвалит, так это она по благородству души делает. Не умеет она удержать его,
все ему прощает, а сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял! Злодеи жестокосердые! А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость
всех обуяла. Смирил бы хоть мой-то себя, простил бы ее, мою голубку, да и привел бы сюда. Обняла б ее, посмотрела б на нее! Похудела она?
Он говорил про свой процесс с князем; этот процесс
все еще тянулся, но принимал самое худое направление
для Николая Сергеича. Я молчал, не зная, что ему отвечать. Он подозрительно взглянул на меня.
Для формы же он продолжал изъявлять свое неудовольствие сыну: уменьшил и без того небогатое содержание его (он был чрезвычайно с ним скуп), грозил отнять
все; но вскоре уехал в Польшу, за графиней, у которой были там дела,
все еще без устали преследуя свой проект сватовства.
Если я люблю его, то должна
всем для него пожертвовать, должна доказать ему любовь мою, это долг!
— Дос-та-нет! — отвечала она чуть слышно. —
Все для него!
Вся жизнь моя
для него! Но знаешь, Ваня, не могу я перенести, что он теперь у нее, обо мне позабыл, сидит возле нее, рассказывает, смеется, помнишь, как здесь, бывало, сидел… Смотрит ей прямо в глаза; он всегда так смотрит; и в мысль ему не приходит теперь, что я вот здесь… с тобой.
Бедный отец должен перед ним чуть не спину гнуть; я понимаю, что
все это
для меня, да мне-то ничего не нужно.
Мачеху не любит — я догадался об этом; это сама графиня распускает,
для каких-то целей, что падчерица ее ужасно любит;
все это неправда...
Я рассказал ей
всю нашу историю: как ты бросила
для меня свой дом, как мы жили одни, как мы теперь мучаемся, боимся
всего и что теперь мы прибегаем к ней (я и от твоего имени говорил, Наташа), чтоб она сама взяла нашу сторону и прямо сказала бы мачехе, что не хочет идти за меня, что в этом
все наше спасение и что нам более нечего ждать ниоткуда.
Он затронул
всю гордость женщины, уже любившей его, прямо признавшись ей, что у нее есть соперница, и в то же время возбудил в ней симпатию к ее сопернице, а
для себя прощение и обещание бескорыстной братской дружбы.
Тон
всей его речи даже иногда не соответствовал порыву, привлекшему его к нам в такой неурочный час
для первого посещения и особенно при таких отношениях.
Она тихо,
все еще продолжая ходить, спросила, почему я так поздно? Я рассказал ей вкратце
все мои похождения, но она меня почти и не слушала. Заметно было, что она чем-то очень озабочена. «Что нового?» — спросил я. «Нового ничего», — отвечала она, но с таким видом, по которому я тотчас догадался, что новое у ней есть и что она
для того и ждала меня, чтоб рассказать это новое, но, по обыкновению своему, расскажет не сейчас, а когда я буду уходить. Так всегда у нас было. Я уж применился к ней и ждал.
— Как гости, — возразил Маслобоев. — Она меня знает; да и Митрошку знает. Правда,
все на запоре, да только не
для нас.
— А плевать на
все светские мнения, вот как она должна думать! Она должна сознать, что главнейший позор заключается
для нее в этом браке, именно в связи с этими подлыми людьми, с этим жалким светом. Благородная гордость — вот ответ ее свету. Тогда, может быть, и я соглашусь протянуть ей руку, и увидим, кто тогда осмелится опозорить дитя мое!
Стоя у стола, я машинально развернул вчерашние книги, взятые мною
для компиляции, и мало-помалу завлекся чтением. Со мной это часто случается: подойду, разверну книгу на минутку справиться и зачитаюсь так, что забуду
все.
— И вы вправду не знали, что он у меня во
все эти дни ни разу не был? — спросила Наташа тихим и спокойным голосом, как будто говоря о самом обыкновенном
для нее происшествии.
Право, как будто ты сам не веришь в то, что
для нас предназначаешь; как будто смотришь на
все это как на шутку, на забавную выдумку, на какой-то смешной водевиль…
Посмотри же: увлекаться высоким и прекрасным и после того, что было здесь во вторник, четыре дня пренебрегать тою, которая, кажется бы, должна быть
для тебя дороже
всего на свете!
— Ну, так
для того-то, чтобы добыть эти деньги, чтобы добиться
всех этих успехов, которые у вас ускользали из рук, вы и приезжали сюда во вторник и выдумали это сватовство, считая, что эта шутка вам поможет поймать то, что от вас ускользало.
— Да, на этой-то новой любви вы
все и основали, — повторила Наташа, не слыхав и не обратив внимания на слова князя,
вся в лихорадочном жару и
все более и более увлекаясь, — и какие шансы
для этой новой любви!
«В какие-нибудь пять-шесть часов разговора»
вся душа его открывается
для новых ощущений, и сердце его отдается
все…
— Только-то? Это
все доказательства? Но подумайте, исступленная вы женщина: этой выходкой (как вы называете мое предложение во вторник) я слишком себя связывал. Это было бы слишком легкомысленно
для меня.
— То есть, может быть, вы хотите воскресить в нем
все прежние беспокойства, чувство долга,
всю «тоску по своим обязанностям» (как вы сами давеча выразились),
для того чтоб этим снова привязать его к себе по-старому.
На тебя
вся моя надежда теперь: он
для чего-то хочет с тобой сойтись, знакомиться.
— О мамаше… о Бубновой… о дедушке. Он сидел часа два. Нелли как будто не хотелось рассказывать, об чем они говорили. Я не расспрашивал, надеясь узнать
все от Маслобоева. Мне показалось только, что Маслобоев нарочно заходил без меня, чтоб застать Нелли одну. «
Для чего ему это?» — подумал я.
Она что-нибудь выдумает
для нашего спасения, она нам
всею душою предана…
— И это
все для одного меня?
— И
для Александры Семеновны.
Все это ей угодно было так сочинить.
Я рассудил, что в моих делах мне решительно нечего было скрывать от Маслобоева. Дело Наташи было не секретное; к тому же я мог ожидать
для нее некоторой пользы от Маслобоева. Разумеется, в моем рассказе я, по возможности, обошел некоторые пункты. Маслобоев в особенности внимательно слушал
все, что касалось князя; во многих местах меня останавливал, многое вновь переспрашивал, так что я рассказал ему довольно подробно. Рассказ мой продолжался с полчаса.
И
для князя-то
все бы хорошо было, да одно нехорошо: обязательство жениться он у ней назад не выхлопотал.
— Да вы, может быть, побрезгаете, что он вот такой… пьяный. Не брезгайте, Иван Петрович, он добрый, очень добрый, а уж вас как любит! Он про вас мне и день и ночь теперь говорит,
все про вас. Нарочно ваши книжки купил
для меня; я еще не прочла; завтра начну. А уж мне-то как хорошо будет, когда вы придете! Никого-то не вижу, никто-то не ходит к нам посидеть.
Все у нас есть, а сидим одни. Теперь вот я сидела,
все слушала,
все слушала, как вы говорили, и как это хорошо… Так до пятницы…
— Не знаю, князь, — отвечал я как можно простодушнее, — в чем другом, то есть что касается Натальи Николаевны, я готов сообщить вам необходимые
для вас и
для нас
всех сведения, но в этом деле вы, конечно, знаете больше моего.
— Нет, нет, конечно, меньше. Вы с ними знакомы, и, может быть, даже сама Наталья Николаевна вам не раз передавала свои мысли на этот счет; а это
для меня главное руководство. Вы можете мне много помочь; дело же крайне затруднительное. Я готов уступить и даже непременно положил уступить, как бы ни кончились
все прочие дела; вы понимаете? Но как, в каком виде сделать эту уступку, вот в чем вопрос? Старик горд, упрям; пожалуй, меня же обидит за мое же добродушие и швырнет мне эти деньги назад.
Дело Натальи Николаевны и вашего сына должно быть разрешено вами во
всех тех пунктах, которые от вас зависят, и разрешено вполне удовлетворительно
для Ихменевых.
Сначала она
всего меня пристально оглядела, как будто говоря про себя: «вот ты какой», и в первую минуту мы оба не находили слов
для начала разговора.
— Да что же стыдно-то? Какая ты, право, Катя! Я ведь люблю ее больше, чем она думает, а если б она любила меня настоящим образом, так, как я ее люблю, то, наверно, пожертвовала бы мне своим удовольствием. Она, правда, и сама отпускает меня, да ведь я вижу по лицу, что это ей тяжело, стало быть,
для меня
все равно что и не отпускает.
Она с жаром начала укорять его, доказывать, что отец
для того и начал хвалить Наташу, чтоб обмануть его видимою добротою, и
все это с намерением расторгнуть их связь, чтоб невидимо и неприметно вооружить против нее самого Алешу.
И странно: лицо ее, в котором я не заметил ничего особенно прекрасного с первого взгляда, в этот же вечер поминутно становилось
для меня
все прекраснее и привлекательнее.
Эта детскость ее, ее яркий ум и в то же время некоторый недостаток рассудка —
все это было как-то более сродни
для Алеши.
Это мне прежде
всего нужно знать
для окончательного моего решения, чтоб уж самой знать, как поступать.
— Много у меня проектов, — отвечала она серьезно, — а между тем я
все путаюсь. Потому-то и ждала вас с таким нетерпением, чтоб вы мне
все это разрешили. Вы
все это гораздо лучше меня знаете. Ведь вы
для меня теперь как будто какой-то бог. Слушайте, я сначала так рассуждала: если они любят друг друга, то надобно, чтоб они были счастливы, и потому я должна собой пожертвовать и им помогать. Ведь так!
Ведь вы сообразите только, что если не будет того, что мне хочется, то
все мое вдохновение пройдет, пропадет, улетучится, и вы ничего не услышите; ну, а ведь вы здесь единственно
для того, чтоб что-нибудь услышать.
А между прочим, я хотел объяснить вам, что у меня именно есть черта в характере, которую вы еще не знали, — это ненависть ко
всем этим пошлым, ничего не стоящим наивностям и пасторалям, и одно из самых пикантных
для меня наслаждений всегда было прикинуться сначала самому на этот лад, войти в этот тон, обласкать, ободрить какого-нибудь вечно юного Шиллера и потом вдруг сразу огорошить его; вдруг поднять перед ним маску и из восторженного лица сделать ему гримасу, показать ему язык именно в ту минуту, когда он менее
всего ожидает этого сюрприза.
Ну, сбоку посмотреть — человек, как и
все, прогуливается себе в широком плаще
для своего удовольствия.
—
Для чего ж вы это мне
все говорите? — спросил он, грубо и злобно смотря на меня. — Чтоб показать свою проницательность?