Неточные совпадения
Вся улица
вдруг блеснет, облитая ярким светом.
Все дома как будто
вдруг засверкают.
И потому
все чрезвычайно удивились, когда
вдруг ему вздумалось сделать визит к Николаю Сергеичу.
По
всему околодку
вдруг распространилась отвратительная сплетня.
Приметила тоже старушка, что и старик ее как-то уж слишком начал хвалить меня и как-то особенно взглядывает на меня и на дочь… и
вдруг испугалась:
все же я был не граф, не князь, не владетельный принц или по крайней мере коллежский советник из правоведов, молодой, в орденах и красивый собою!
Он ожидал чего-то непостижимо высокого, такого, чего бы он, пожалуй, и сам не мог понять, но только непременно высокого; а вместо того
вдруг такие будни и
все такое известное — вот точь-в-точь как то самое, что обыкновенно кругом совершается.
— Да, Ваня, — спросил
вдруг старик, как будто опомнившись, — уж не был ли болен? Что долго не ходил? Я виноват перед тобой: давно хотел тебя навестить, да
все как-то того… — И он опять задумался.
Князь опять оскорбил твоего отца, в старике еще злоба кипит от этой новой обиды, и
вдруг все,
все это,
все эти обвинения окажутся теперь справедливыми!
Ах, Ваня! — вскричала она
вдруг и
вся задрожала, — что если он в самом деле уж не любит меня!
Наташа вздрогнула, вскрикнула, вгляделась в приближавшегося Алешу и
вдруг, бросив мою руку, пустилась к нему. Он тоже ускорил шаги, и через минуту она была уже в его объятиях. На улице, кроме нас, никого почти не было. Они целовались, смеялись; Наташа смеялась и плакала,
все вместе, точно они встретились после бесконечной разлуки. Краска залила ее бледные щеки; она была как исступленная… Алеша заметил меня и тотчас же ко мне подошел.
Что это я такое сделала! — вскричала она
вдруг, точно опомнившись, и,
вся задрожав от ужаса, закрыла лицо руками.
Помню, я стоял спиной к дверям и брал со стола шляпу, и
вдруг в это самое мгновение мне пришло на мысль, что когда я обернусь назад, то непременно увижу Смита: сначала он тихо растворит дверь, станет на пороге и оглядит комнату; потом тихо, склонив голову, войдет, станет передо мной, уставится на меня своими мутными глазами и
вдруг засмеется мне прямо в глаза долгим, беззубым и неслышным смехом, и
все тело его заколышется и долго будет колыхаться от этого смеха.
Все это привидение чрезвычайно ярко и отчетливо нарисовалось внезапно в моем воображении, а вместе с тем
вдруг установилась во мне самая полная, самая неотразимая уверенность, что
все это непременно, неминуемо случится, что это уж и случилось, но только я не вижу, потому что стою задом к двери, и что именно в это самое мгновение, может быть, уже отворяется дверь.
— Твой дедушка? да ведь он уже умер! — сказал я
вдруг, совершенно не приготовившись отвечать на ее вопрос, и тотчас раскаялся. С минуту стояла она в прежнем положении и
вдруг вся задрожала, но так сильно, как будто в ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервический припадок. Я схватился было поддержать ее, чтоб она не упала. Через несколько минут ей стало лучше, и я ясно видел, что она употребляет над собой неестественные усилия, скрывая передо мною свое волнение.
Но я не докончил. Она вскрикнула в испуге, как будто оттого, что я знаю, где она живет, оттолкнула меня своей худенькой, костлявой рукой и бросилась вниз по лестнице. Я за ней; ее шаги еще слышались мне внизу.
Вдруг они прекратились… Когда я выскочил на улицу, ее уже не было. Пробежав вплоть до Вознесенского проспекта, я увидел, что
все мои поиски тщетны: она исчезла. «Вероятно, где-нибудь спряталась от меня, — подумал я, — когда еще сходила с лестницы».
— Ты ведь говорил, Ваня, что он был человек хороший, великодушный, симпатичный, с чувством, с сердцем. Ну, так вот они
все таковы, люди-то с сердцем, симпатичные-то твои! Только и умеют, что сирот размножать! Гм… да и умирать-то, я думаю, ему было весело!.. Э-э-эх! Уехал бы куда-нибудь отсюда, хоть в Сибирь!.. Что ты, девочка? — спросил он
вдруг, увидев на тротуаре ребенка, просившего милостыню.
— А что ж! — подхватил он
вдруг, как будто раздраженный нашим молчанием, — чем скорей, тем лучше. Подлецом меня не сделают, хоть и решат, что я должен заплатить. Со мной моя совесть, и пусть решают. По крайней мере дело кончено; развяжут, разорят… Брошу
все и уеду в Сибирь.
И он начал выбрасывать из бокового кармана своего сюртука разные бумаги, одну за другою, на стол, нетерпеливо отыскивая между ними ту, которую хотел мне показать; но нужная бумага, как нарочно, не отыскивалась. В нетерпении он рванул из кармана
все, что захватил в нем рукой, и
вдруг — что-то звонко и тяжело упало на стол… Анна Андреевна вскрикнула. Это был потерянный медальон.
— Совсем не утаил! — перебила Наташа, — вот чем хвалится! А выходит, что
все тотчас же нам рассказал. Я еще помню, как ты
вдруг сделался такой послушный, такой нежный и не отходил от меня, точно провинился в чем-нибудь, и
все письмо нам по отрывкам и рассказал.
Все это я окончательно сообразил и обдумал сейчас, едучи домой, а обдумав,
вдруг ощутил в себе силу решиться.
— А как я-то счастлив! Я более и более буду узнавать вас! но… иду! И все-таки я не могу уйти, чтоб не пожать вашу руку, — продолжал он,
вдруг обращаясь ко мне. — Извините! Мы
все теперь говорим так бессвязно… Я имел уже несколько раз удовольствие встречаться с вами, и даже раз мы были представлены друг другу. Не могу выйти отсюда, не выразив, как бы мне приятно было возобновить с вами знакомство.
Она была сильно взволнована. Рассказывая, я нагибался к ней и заглядывал в ее лицо. Я заметил, что она употребляла ужасные усилия подавить свое волнение, точно из гордости передо мной. Она
все больше и больше бледнела и крепко закусила свою нижнюю губу. Но особенно поразил меня странный стук ее сердца. Оно стучало
все сильнее и сильнее, так что, наконец, можно было слышать его за два, за три шага, как в аневризме. Я думал, что она
вдруг разразится слезами, как и вчера; но она преодолела себя.
На дрожках ей было очень неловко сидеть. При каждом толчке она, чтоб удержаться, схватывалась за мое пальто левой рукой, грязной, маленькой, в каких-то цыпках. В другой руке она крепко держала свои книги; видно было по
всему, что книги эти ей очень. дороги. Поправляясь, она
вдруг обнажила свою ногу, и, к величайшему удивлению моему, я увидел, что она была в одних дырявых башмаках, без чулок. Хоть я и решился было ни о чем ее не расспрашивать, но тут опять не мог утерпеть.
Мы, разумеется, начали разговор о вчерашнем. Меня особенно поразило то, что мы совершенно сходимся с ней в впечатлении нашем о старом князе: ей он решительно не нравился, гораздо больше не нравился, чем вчера. И когда мы перебрали по черточкам
весь его вчерашний визит, Наташа
вдруг сказала...
Что же касается до Анны Андреевны, то я совершенно не знал, как завтра отговорюсь перед нею. Я думал-думал и
вдруг решился сбегать и туда и сюда.
Все мое отсутствие могло продолжаться
всего только два часа. Елена же спит и не услышит, как я схожу. Я вскочил, накинул пальто, взял фуражку, но только было хотел уйти, как
вдруг Елена позвала меня. Я удивился: неужели ж она притворялась, что спит?
Она, впрочем, мне почти что призналась в этом сама, говоря, что не могла утерпеть, чтоб не поделиться с ним такою радостью, но что Николай Сергеич стал, по ее собственному выражению, чернее тучи, ничего не сказал, «
все молчал, даже на вопросы мои не отвечал», и
вдруг после обеда собрался и был таков.
Голова моя болела и кружилась
все более и более. Свежий воздух не принес мне ни малейшей пользы. Между тем надо было идти к Наташе. Беспокойство мое об ней не уменьшалось со вчерашнего дня, напротив — возрастало
все более и более.
Вдруг мне показалось, что Елена меня окликнула. Я оборотился к ней.
Она судорожно сжимала мои колени своими руками.
Все чувство ее, сдерживаемое столько времени,
вдруг разом вырвалось наружу в неудержимом порыве, и мне стало понятно это странное упорство сердца, целомудренно таящего себя до времени и тем упорнее, тем суровее, чем сильнее потребность излить себя, высказаться, и
все это до того неизбежного порыва, когда
все существо
вдруг до самозабвения отдается этой потребности любви, благодарности, ласкам, слезам…
Первое мгновение он не узнал меня; но
вдруг все лицо его преобразилось.
Он в восторге покрывал ее руки поцелуями, жадно смотрел на нее своими прекрасными глазами, как будто не мог наглядеться. Я взглянул на Наташу и по лицу ее угадал, что у нас были одни мысли: он был вполне невинен. Да и когда, как этот невинныймог бы сделаться виноватым? Яркий румянец прилил
вдруг к бледным щекам Наташи, точно
вся кровь, собравшаяся в ее сердце, отхлынула
вдруг в голову. Глаза ее засверкали, и она гордо взглянула на князя.
Несколько минут мы
все не говорили ни слова. Наташа сидела задумавшись, грустная и убитая.
Вся ее энергия
вдруг ее оставила. Она смотрела прямо перед собой, ничего не видя, как бы забывшись и держа руку Алеши в своей руке. Тот тихо доплакивал свое горе, изредка взглядывая на нее с боязливым любопытством.
Она хвалилась и с торжеством рассказывала, что князь, важный человек, генерал и ужасно богатый, сам приезжал просить согласия ее барышни, и она, Мавра, собственными ушами это слышала, и
вдруг, теперь,
все пошло прахом.
— Смотри, Ваня, смотри, — продолжал он, показывая на нее пальцем, — так
вся и вспыхнула, как услышала, что я незнакомой девушке леденцов носил, так и зарделась, так и вздрогнула, точно мы
вдруг из пистолета выстрелили… ишь глазенки-то, так и сверкают, как угольки.
— А вы, вы и поверили, — сказал я, — вы, которому она отдала
все, что могла отдать, и даже теперь, сегодня же
все ее беспокойство было об вас, чтоб вам не было как-нибудь скучно, чтоб как-нибудь не лишить вас возможности видеться с Катериной Федоровной! Она сама мне это говорила сегодня. И
вдруг вы поверили фальшивым наговорам! Не стыдно ли вам?
— Вы не ошиблись, — прервал я с нетерпением (я видел, что он был из тех, которые, видя человека хоть капельку в своей власти, сейчас же дают ему это почувствовать. Я же был в его власти; я не мог уйти, не выслушав
всего, что он намерен был сказать, и он знал это очень хорошо. Его тон
вдруг изменился и
все больше и больше переходил в нагло фамильярный и насмешливый). — Вы не ошиблись, князь: я именно за этим и приехал, иначе, право, не стал бы сидеть… так поздно.
А между прочим, я хотел объяснить вам, что у меня именно есть черта в характере, которую вы еще не знали, — это ненависть ко
всем этим пошлым, ничего не стоящим наивностям и пасторалям, и одно из самых пикантных для меня наслаждений всегда было прикинуться сначала самому на этот лад, войти в этот тон, обласкать, ободрить какого-нибудь вечно юного Шиллера и потом
вдруг сразу огорошить его;
вдруг поднять перед ним маску и из восторженного лица сделать ему гримасу, показать ему язык именно в ту минуту, когда он менее
всего ожидает этого сюрприза.
Но лишь только случалось ему встретить какого-нибудь прохожего, где-нибудь наедине, так чтоб кругом никого не было, он молча шел на него, с самым серьезным и глубокомысленным видом,
вдруг останавливался перед ним, развертывал свой плащ и показывал себя во
всем… чистосердечии.
Он замолчал и пытливо, с той же злобой смотрел на меня, придерживая мою руку своей рукой, как бы боясь, чтоб я не ушел. Я уверен, что в эту минуту он соображал и доискивался, откуда я могу знать это дело, почти никому не известное, и нет ли во
всем этом какой-нибудь опасности? Так продолжалось с минуту; но
вдруг лицо его быстро изменилось; прежнее насмешливое, пьяно-веселое выражение появилось снова в его глазах. Он захохотал.
Много прошло уже времени до теперешней минуты, когда я записываю
все это прошлое, но до сих пор с такой тяжелой, пронзительной тоской вспоминается мне это бледное, худенькое личико, эти пронзительные долгие взгляды ее черных глаз, когда, бывало, мы оставались вдвоем, и она смотрит на меня с своей постели, смотрит, долго смотрит, как бы вызывая меня угадать, что у ней на уме; но видя, что я не угадываю и
все в прежнем недоумении, тихо и как будто про себя улыбнется и
вдруг ласково протянет мне свою горячую ручку с худенькими, высохшими пальчиками.
Я чувствую, что я отвлекусь от рассказа, но в эту минуту мне хочется думать об одной только Нелли. Странно: теперь, когда я лежу на больничной койке один, оставленный
всеми, кого я так много и сильно любил, — теперь иногда одна какая-нибудь мелкая черта из того времени, тогда часто для меня не приметная и скоро забываемая,
вдруг приходя на память, внезапно получает в моем уме совершенно другое значение, цельное и объясняющее мне теперь то, чего я даже до сих пор не умел понять.
Он серьезно, но стараясь как можно смягчить свой голос, ласковым и нежнейшим тоном изложил необходимость и спасительность порошков, а следственно, и обязанность каждого больного принимать их. Нелли приподняла было голову, но
вдруг, по-видимому совершенно нечаянным движением руки, задела ложку, и
все лекарство пролилось опять на пол. Я уверен, она это сделала нарочно.
Нелли замолчала; я отошел от нее. Но четверть часа спустя она сама подозвала меня к себе слабым голосом, попросила было пить и
вдруг крепко обняла меня, припала к моей груди и долго не выпускала меня из своих рук. На другой день, когда приехала Александра Семеновна, она встретила ее с радостной улыбкой, но как будто
все еще стыдясь ее отчего-то.
Случалось иногда, впрочем, что она
вдруг становилась на какой-нибудь час ко мне по-прежнему ласкова. Ласки ее, казалось, удвоивались в эти мгновения; чаще
всего в эти же минуты она горько плакала. Но часы эти проходили скоро, и она впадала опять в прежнюю тоску и опять враждебно смотрела на меня, или капризилась, как при докторе, или
вдруг, заметив, что мне неприятна какая-нибудь ее новая шалость, начинала хохотать и всегда почти кончала слезами.
— И к чему, к чему, зачем обо мне
все так беспокоятся? Я не хочу, не хочу! — вскрикнула
вдруг Нелли в каком-то исступлении, — я милостыню пойду просить!
Она вздрогнула, взглянула на меня, чашка выскользнула из ее рук, упала на мостовую и разбилась. Нелли была бледна; но, взглянув на меня и уверившись, что я
все видел и знаю,
вдруг покраснела; этой краской сказывался нестерпимый, мучительный стыд. Я взял ее за руку и повел домой; идти было недалеко. Мы ни слова не промолвили дорогою. Придя домой, я сел; Нелли стояла передо мной, задумчивая и смущенная, бледная по-прежнему, опустив в землю глаза. Она не могла смотреть на меня.
Нелли
вдруг вся вспыхнула. Старушка мигом догадалась, что обмолвилась, и вздрогнула под гневным взглядом старика.
Дедушка рассердился и выгнал меня за дверь; я немножко постояла за дверью, а он
вдруг опять отворил и позвал меня назад, и
все сердился и молчал.
Вдруг ударил по ступенькам палкой, побежал, отпер свою дверь и через минуту вынес мне медных денег,
все пятаки, и бросил их в меня на лестницу.
Мамаша как узнала про
все, то стала плакать, потом
вдруг встала с постели, оделась, схватила меня за руку и повела за собой.
Несколько крупных капель тяжело упало на землю, а за ними
вдруг как будто разверзлось
все небо, и целая река воды пролилась над городом.