Неточные совпадения
Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби» и
я возлюблял, то что из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может
быть с излишнею поспешностью, — выходило то, что
я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного
не достигнешь».
Так вот
если бы ты
не был дурак,
не пошлый дурак,
не набитый дурак,
не перевод с иностранного… видишь, Родя,
я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! — так вот,
если б ты
не был дурак, ты бы лучше ко
мне зашел сегодня, вечерок посидеть, чем даром-то сапоги топтать.
— Умер, — отвечал Раскольников. —
Был доктор,
был священник, все в порядке.
Не беспокойте очень бедную женщину, она и без того в чахотке. Ободрите ее,
если чем можете… Ведь вы добрый человек,
я знаю… — прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
— Так вот, Дмитрий Прокофьич,
я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он глядит теперь на предметы, то
есть, поймите
меня, как бы это вам сказать, то
есть лучше сказать: что он любит и что
не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты,
если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом,
я бы желала…
— Он
был не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. —
Если бы вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно
мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но
я не понял ни слова… А впрочем, и
я сам вчера…
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом
есть ошибка с твоей стороны.
Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто
я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это
не так.
Я просто для себя выхожу, потому что
мне самой тяжело; а затем, конечно,
буду рада,
если удастся
быть полезною родным, но в моей решимости это
не самое главное побуждение…
А
если бы ты
был и прав,
если б
я действительно решилась на подлость, — разве
не безжалостно с твоей стороны так со
мной говорить?
— Что ж,
если хвалится, так и
есть чем, —
я не противоречу.
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право… то
есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае,
если исполнение его идеи (иногда спасительной, может
быть, для всего человечества) того потребует.
— Стой! — закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, — стой! Ты наврал!
Я надумался: ты наврал! Ну какой это подвох? Ты говоришь, что вопрос о работниках
был подвох? Раскуси: ну
если б это ты сделал, мог ли б ты проговориться, что видел, как мазали квартиру… и работников? Напротив: ничего
не видал,
если бы даже и видел! Кто ж сознается против себя?
— Так что ж? Так что ж? — повторял Свидригайлов, смеясь нараспашку, — ведь это bonne guerre, [добрая война (фр.).] что называется, и самая позволительная хитрость!.. Но все-таки вы
меня перебили; так или этак, подтверждаю опять: никаких неприятностей
не было бы,
если бы
не случай в саду. Марфа Петровна…
— То
есть вы этим выражаете, что
я хлопочу в свой карман.
Не беспокойтесь, Родион Романович,
если б
я хлопотал в свою выгоду, то
не стал бы так прямо высказываться,
не дурак же ведь
я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча
я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что
был сам жертвой. Ну так знайте же, что никакой
я теперь любви
не ощущаю, н-никакой, так что
мне самому даже странно это, потому что
я ведь действительно нечто ощущал…
Если бы в моем предложении
была хотя миллионная доля расчета, то
не стал бы
я предлагать всего только десять тысяч, тогда как всего пять недель назад предлагал ей больше.
— А
если я передам, вы
не будете добиваться свидания личного?
—
Мне кажется, особенно тревожиться нечего, ни вам, ни Авдотье Романовне, конечно,
если сами
не пожелаете входить в какие бы то ни
было с ним отношения. Что до
меня касается,
я слежу и теперь разыскиваю, где он остановился…
— Просьба ваша, чтобы брата
не было при нашем свидании,
не исполнена единственно по моему настоянию, — сказала Дуня. — Вы писали, что
были братом оскорблены;
я думаю, что это надо немедленно разъяснить и вы должны помириться. И
если Родя вас действительно оскорбил, то он должен и
будет просить у вас извинения.
—
Я вам
не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет?
Я прямо, с первого слова говорю, что иначе
не могу смотреть, и
если вы хоть сколько-нибудь
мною дорожите, то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам,
если брат виноват, он
будет просить прощения.
— Нет,
я,
я более всех виновата! — говорила Дунечка, обнимая и целуя мать, —
я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат,
я и
не воображала, чтоб это
был такой недостойный человек!
Если б
я разглядела его раньше,
я бы ни на что
не польстилась!
Не вини
меня, брат!
— А вам разве
не жалко?
Не жалко? — вскинулась опять Соня, — ведь вы,
я знаю, вы последнее сами отдали, еще ничего
не видя. А
если бы вы все-то видели, о господи! А сколько, сколько раз
я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох,
я! Всего за неделю до его смерти.
Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз
я это делала. Ах, как теперь, целый день вспоминать
было больно!
«Недели через три на седьмую версту, [На седьмой версте от Петербурга, в Удельной, находилась известная больница для умалишенных.] милости просим!
Я, кажется, сам там
буду,
если еще хуже
не будет», — бормотал он про себя.
«Иисус говорит ей:
не сказал ли
я тебе, что
если будешь веровать, увидишь славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: отче, благодарю тебя, что ты услышал
меня.
Я и знал, что ты всегда услышишь
меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что ты послал
меня. Сказав сие, воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший...
— Никто ничего
не поймет из них,
если ты
будешь говорить им, — продолжал он, — а
я понял. Ты
мне нужна, потому
я к тебе и пришел.
— Потом поймешь. Разве ты
не то же сделала? Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь… свою (это все равно!) Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной… Но ты выдержать
не можешь и,
если останешься одна, сойдешь с ума, как и
я. Ты уж и теперь как помешанная; стало
быть, нам вместе идти, по одной дороге! Пойдем!
Мне надо
быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми чиновника, про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас же рассердившись за это прибавление, а потом тотчас же еще более раздражившись, —
мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже…
я отчасти от этого и болен
был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать
меня, или отпустить сейчас же… а
если спрашивать, то
не иначе как по форме-с!
—
Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то
есть у нас в России-с, и всего более в наших петербургских кружках,
если два умные человека,
не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак
не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
Вы
не так понимаете;
я даже думал, что
если уж принято, что женщина равна мужчине во всем, даже в силе (что уже утверждают), то, стало
быть, и тут должно
быть равенство.
—
Я ровно ничего
не подумаю…
Я только так спросил, и
если у вас
есть дело, то нет ничего легче, как ее вызвать. Сейчас схожу. А сам,
будьте уверены, вам мешать
не стану.
— Отнюдь нет-с, и даже в некотором смысле нелепость.
Я только намекнул о временном вспоможении вдове умершего на службе чиновника, —
если только
будет протекция, — но, кажется, ваш покойный родитель
не только
не выслужил срока, но даже и
не служил совсем в последнее время. Одним словом, надежда хоть и могла бы
быть, но весьма эфемерная, потому никаких, в сущности, прав на вспоможение, в сем случае,
не существует, а даже напротив… А она уже и о пенсионе задумала, хе-хе-хе! Бойкая барыня!
Извольте видеть-с:
если б
я не был так уверен, то уж, разумеется, при моей опытности,
не рискнул бы так прямо вас обвинить; ибо за подобное, прямое и гласное, но ложное или даже только ошибочное обвинение
я, в некотором смысле, сам отвечаю.
— Штука в том:
я задал себе один раз такой вопрос: что,
если бы, например, на моем месте случился Наполеон и
не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а
была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это,
если бы другого выхода
не было?
Видишь,
я тогда все себя спрашивал: зачем
я так глуп, что
если другие глупы и коли
я знаю уж наверно, что они глупы, то сам
не хочу
быть умнее?
И неужель ты думаешь, что
я не знал, например, хоть того, что
если уж начал
я себя спрашивать и допрашивать: имею ль
я право власть иметь? — то, стало
быть,
не имею права власть иметь.
Или что
если задаю вопрос: вошь ли человек? — то, стало
быть, уж
не вошь человек для
меня, а вошь для того, кому этого и в голову
не заходит и кто прямо без вопросов идет…
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел
было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. —
Не прерывай
меня, Соня!
Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то
меня тогда потащил, а уж после того
мне объяснил, что
не имел
я права туда ходить, потому что
я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо
мной, вот
я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя!
Если б
я не вошь
был, то пришел ли бы
я к тебе? Слушай: когда
я тогда к старухе ходил,
я только попробовать сходил… Так и знай!
— То
есть не совсем о бугорках. Притом она ничего бы и
не поняла. Но
я про то говорю:
если убедить человека логически, что, в сущности, ему
не о чем плакать, то он и перестанет плакать. Это ясно. А ваше убеждение, что
не перестанет?
На всякий случай
есть у
меня и еще к вам просьбица, — прибавил он, понизив голос, — щекотливенькая она, а важная:
если, то
есть на всякий случай (чему
я, впрочем,
не верую и считаю вас вполне неспособным),
если бы на случай, — ну так, на всякий случай, — пришла бы вам охота в эти сорок — пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы
мне его простите), то — оставьте краткую, но обстоятельную записочку.
— Да неужели же
мне и с вами еще тоже надо возиться, — сказал вдруг Раскольников, выходя с судорожным нетерпением прямо на открытую, — хотя вы, может
быть, и самый опасный человек,
если захотите вредить, да я-то
не хочу ломать себя больше.
Я льстил безбожно, и только что, бывало, добьюсь пожатия руки, даже взгляда, то укоряю себя, что это
я вырвал его у нее силой, что она сопротивлялась, что она так сопротивлялась, что
я наверное бы никогда ничего
не получил,
если б
я сам
не был так порочен; что она, в невинности своей,
не предусмотрела коварства и поддалась неумышленно, сама того
не зная,
не ведая, и прочее и прочее.
— Говорил? Забыл. Но тогда
я не мог говорить утвердительно, потому даже невесты еще
не видал;
я только намеревался. Ну, а теперь у
меня уж
есть невеста, и дело сделано, и
если бы только
не дела, неотлагательные, то
я бы непременно вас взял и сейчас к ним повез, — потому
я вашего совета хочу спросить. Эх, черт! Всего десять минут остается. Видите, смотрите на часы; а впрочем,
я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в своем то
есть роде, — куда вы? Опять уходить?
— Софья Семеновна
не воротится до ночи.
Я так полагаю. Она должна
была прийти очень скоро,
если же нет, то уж очень поздно…
Ну-с,
если вас когда кто
будет спрашивать, — ну завтра или послезавтра, — обо
мне или насчет
меня (а вас-то
будут спрашивать), то вы о том, что
я теперь к вам заходил,
не упоминайте и деньги отнюдь
не показывайте и
не сказывайте, что
я вам дал, никому.
А ведь, пожалуй, и перемолола бы
меня как-нибудь…» Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки появился пред ним точь-в-точь как
была она, когда, выстрелив в первый раз, ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него, так что он два раза успел бы схватить ее, а она и руки бы
не подняла в защиту,
если б он сам ей
не напомнил.
— Но только, Родя, как
я ни глупа, но все-таки
я могу судить, что ты весьма скоро
будешь одним из первых людей,
если не самым первым в нашем ученом мире.
О,
если б
я был один и никто
не любил
меня и сам бы
я никого никогда
не любил!