Неточные совпадения
— О, вы еще
не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот
не так быстр, а этот сейчас,
если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание.
Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь
быть посланником?
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте,
не было бы для
меня большего блаженства, как жить с вами
если не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве.
— Да
мне хочется, чтобы у тебя
были собаки. Послушай,
если уж
не хочешь собак, так купи у
меня шарманку, чудная шарманка; самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
— Что ж, душа моя, — сказал Собакевич, —
если б
я сам это делал, но
я тебе прямо в глаза скажу, что
я гадостей
не стану
есть.
— Ведь вот
не сыщешь, а у
меня был славный ликерчик,
если только
не выпили! народ такие воры! А вот разве
не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который
был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем
было его забросила и даже
не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь
было напичкались туда, но
я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая;
я вам налью рюмочку.
— Послушайте, любезные, — сказал он, —
я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в какую бы ни
было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а
если вы
не знаете, что у вас делается, так мы спросим у других.
— Все это хорошо, только, уж как хотите, мы вас
не выпустим так рано. Крепости
будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот
я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам,
если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
—
Я готов, — сказал Чичиков. — От вас зависит только назначить время.
Был бы грех с моей стороны,
если бы для эдакого приятного общества да
не раскупорить другую-третью бутылочку шипучего.
Нужно заметить, что у некоторых дам, —
я говорю у некоторых, это
не то, что у всех, —
есть маленькая слабость:
если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди
будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она
будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже
не взглянут,
если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Вы
не поверите, ваше превосходительство, как мы друг к другу привязаны, то
есть, просто
если бы вы сказали, вот,
я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! скажи по совести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?» — скажу: «Чичиков», ей-богу…
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое
было положение, когда
я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, —
я не знаю, говорит, что
мне делать. Заставил, говорит, подписать
меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями;
я, говорит, неопытная беспомощная вдова,
я ничего
не знаю…» Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как
я вся перетревожилась.
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит,
если что
не так, так
я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» — и вот теперь они, может
быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе
не Чичиков.
Перепендев, который
был со
мною: «Вот, говорит,
если бы теперь Чичиков, уж вот бы ему точно!..» (между тем Чичиков отроду
не знал никакого Перепендева).
— А вот теперь ступай приведи кузнеца, да чтоб в два часа все
было сделано. Слышишь? непременно в два часа, а
если не будет, так
я тебя,
я тебя… в рог согну и узлом завяжу! — Герой наш
был сильно рассержен.
— Дурак! когда захочу продать, так продам. Еще пустился в рассужденья! Вот посмотрю
я:
если ты
мне не приведешь сейчас кузнецов да в два часа
не будет все готово, так
я тебе такую дам потасовку… сам на себе лица
не увидишь! Пошел! ступай!
— Это другое дело, — сказал Тентетников. —
Если бы он
был старик, бедняк,
не горд,
не чванлив,
не генерал,
я бы тогда позволил ему говорить
мне ты и принял бы даже почтительно.
—
Я придумал вот что. Теперь, покуда новые ревижские сказки
не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших и умерших… Так,
если, например, ваше превосходительство передадите
мне их в таком виде, как бы они
были живые, с совершением купчей крепости,
я бы тогда эту крепость представил старику, и он, как ни вертись, а наследство бы
мне отдал.
«Нет,
я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет,
я не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком,
я поступлю тогда совсем иначе:
будет у
меня и повар, и дом, как полная чаша, но
будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год
будет откладываться сумма и для потомства,
если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!
— Признаюсь,
я тоже, — произнес Чичиков, —
не могу понять,
если позволите так заметить,
не могу понять, как при такой наружности, как ваша, скучать. Конечно, могут
быть причины другие: недостача денег, притесненья от каких-нибудь злоумышленников, как
есть иногда такие, которые готовы покуситься даже на самую жизнь.
— Нет, Павел Иванович, — сказал он, — уж
если хотите знать умного человека, так у нас, действительно,
есть один, о котором, точно, можно сказать: «умный человек», которого
я и подметки
не стою.
—
Есть у
меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг
будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!»
Если гость как-нибудь себя
не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
— Отчего ж вы
не обратитесь к ней? — сказал с участьем Платонов. —
Мне кажется,
если бы она только поближе вошла в положенье вашего семейства, она бы
не в силах
была отказать вам, как бы ни
была туга.
— То
есть,
если бы он
не так со
мной поступил; но он хочет, как
я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и
не так ясно, но
есть свидетели — старики еще живы и помнят.
— Позвольте вам вместо того, чтобы заводить длинное дело, вы, верно,
не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно,
есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе. Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но
если хорошенько попросить некоторых чиновников…
Я с своей стороны употреблю мое участие.
— Лучше всего вы это посмотрите. Впрочем, во всяком случае, — продолжал он весьма добродушно, —
будьте всегда покойны и
не смущайтесь ничем, даже
если бы и хуже что произошло. Никогда и ни в чем
не отчаивайтесь: нет дела неисправимого. Смотрите на
меня:
я всегда покоен. Какие бы ни
были возводимы на
меня казусы, спокойствие мое непоколебимо.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много.
Если купец почтенный, так уж он
не купец, он некоторым образом
есть уже негоциант.
Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж
я за простого полковника — нет-с,
не выдам:
я за генерала, иначе
я ее
не выдам. Что
мне полковник? Обед
мне уж должен кондитер поставлять, а
не то что кухарка…
— Мои обстоятельства трудные, — сказал Хлобуев. — Да чтобы выпутаться из обстоятельств, расплатиться совсем и
быть в возможности жить самым умеренным образом,
мне нужно, по крайней мере, сто тысяч,
если не больше. Словом,
мне это невозможно.
—
Я не оправдываю его. Но справедливо ли то,
если юношу, который по неопытности своей
был обольщен и сманен другими, осудить так, как и того, который
был один из зачинщиков? Ведь участь постигла ровная и Дерпенникова, и какого-нибудь Вороного-Дрянного; а ведь преступленья их
не равны.