Неточные совпадения
— Ну, слушай:
я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы помог…
начать… потому что ты всех их добрее, то
есть умнее, и обсудить можешь… А теперь
я вижу, что ничего
мне не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий…
Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте
меня в покое!
Это
был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который
начал тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивал взглядами: «Куда ж это
я попал?» Недоверчиво и даже с аффектацией [С аффектацией — с неестественным, подчеркнутым выражением чувств (от фр. affecter — делать что-либо искусственным).] некоторого испуга, чуть ли даже не оскорбления, озирал он тесную и низкую «морскую каюту» Раскольникова.
— Ваша мамаша, еще в бытность мою при них,
начала к вам письмо. Приехав сюда,
я нарочно пропустил несколько дней и не приходил к вам, чтоб уж
быть вполне уверенным, что вы извещены обо всем; но теперь, к удивлению моему…
— Милостивый государь, —
начал было г-н Лужин, коробясь с чрезвычайным достоинством, — не хотите ли вы, столь бесцеремонно, изъяснить, что и
я…
— Как! Вы здесь? —
начал он с недоумением и таким тоном, как бы век
был знаком, — а
мне вчера еще говорил Разумихин, что вы все не в памяти. Вот странно! А ведь
я был у вас…
— Чем, чем
я возблагодарю вас! —
начала было Пульхерия Александровна, снова сжимая руки Разумихина, но Раскольников опять прервал ее.
— Уверяю, заботы немного, только говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому же ты доктор,
начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят;
я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у
меня там одна песенка
есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
Не могу
я это тебе выразить, тут, — ну вот ты математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься,
я знаю… ну,
начни проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно говорю, ей решительно все равно
будет: она
будет на тебя смотреть и вздыхать, и так целый год сряду.
— Видите, Дмитрий Прокофьич… —
начала она. —
Я буду совершенно откровенна с Дмитрием Прокофьичем, Дунечка?
— А
я так даже подивился на него сегодня, —
начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. — Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем
будет как прежде, то
есть как
было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты
были? — прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
— Ну, вот и увидишь!.. Смущает она
меня, вот увидишь, увидишь! И так
я испугалась: глядит она на
меня, глядит, глаза такие,
я едва на стуле усидела, помнишь, как рекомендовать
начал? И странно
мне: Петр Петрович так об ней пишет, а он ее нам рекомендует, да еще тебе! Стало
быть, ему дорога!
Я было хотел
начать, и ничего не вышло.
Я имею значительное основание предполагать, что Марфа Петровна, имевшая несчастие столь полюбить его и выкупить из долгов, восемь лет назад, послужила ему еще и в другом отношении: единственно ее старанием и жертвами затушено
было, в самом
начале, уголовное дело, с примесью зверского и, так сказать, фантастического душегубства, за которое он весьма и весьма мог бы прогуляться в Сибирь.
— Вы, кажется, говорили вчера, что желали бы спросить
меня… форменно… о моем знакомстве с этой… убитой? —
начал было опять Раскольников, — «ну зачем
я вставил кажется? — промелькнуло в нем как молния. — Ну зачем
я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?» — мелькнула в нем тотчас же другая мысль как молния.
— А вы
меня, Порфирий Петрович, извините насчет давешнего…
я погорячился, —
начал было совершенно уже ободрившийся, до неотразимого желания пофорсить, Раскольников.
— Во-первых, вы, пожалуйста, извините
меня, Софья Семеновна, перед многоуважаемой вашей мамашей… Так ведь, кажется? Заместо матери приходится вам Катерина-то Ивановна? —
начал Петр Петрович, весьма солидно, но, впрочем, довольно ласково. Видно
было, что он имеет самые дружественные намерения.
— Соня, у
меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить.
Я потому и пришел, что зол.
Есть такие, которые не пришли бы. А
я трус и… подлец! Но… пусть! все это не то… Говорить теперь надо, а
я начать не умею…
— Штука в том:
я задал себе один раз такой вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не
было бы у него, чтобы карьеру
начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а
была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не
было?
И неужель ты думаешь, что
я не знал, например, хоть того, что если уж
начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль
я право власть иметь? — то, стало
быть, не имею права власть иметь.
— Сударыня, сударыня, успокойтесь, —
начал было чиновник, — пойдемте,
я вас доведу… Здесь в толпе неприлично… вы нездоровы…
Ах, как
я любила…
Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь, твой отец… еще женихом певал… О, дни!.. Вот бы, вот бы нам
спеть! Ну как же, как же… вот
я и забыла… да напомните же, как же? — Она
была в чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться. Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она
начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом слове, с видом какого-то возраставшего испуга...
— Вы знаете, может
быть (да
я, впрочем, и сам вам рассказывал), —
начал Свидригайлов, — что
я сидел здесь в долговой тюрьме, по огромному счету, и не имея ни малейших средств в виду для уплаты.
Знаете,
мне всегда
было жаль, с самого
начала, что судьба не дала родиться вашей сестре во втором или третьем столетии нашей эры, где-нибудь дочерью владетельного князька или там какого-нибудь правителя или проконсула в Малой Азии.
— Вот ваше письмо, —
начала она, положив его на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что
я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение.
Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может
быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что
я вам не верю! Не верю!..
— Ну, вот и ты! —
начала она, запинаясь от радости. — Не сердись на
меня, Родя, что
я тебя так глупо встречаю, со слезами: это
я смеюсь, а не плачу. Ты думаешь,
я плачу? Нет, это
я радуюсь, а уж у
меня глупая привычка такая: слезы текут. Это у
меня со смерти твоего отца, от всего плачу. Садись, голубчик, устал, должно
быть, вижу. Ах, как ты испачкался.
—
Я под дождем вчера
был, мамаша… —
начал было Раскольников.
—
Я пришел вас уверить, что
я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, — продолжал он с тем же порывом, —
я пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны
будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали про
меня, что
я жесток и не люблю вас, все это
была неправда. Вас
я никогда не перестану любить… Ну и довольно;
мне казалось, что так надо сделать и этим
начать…
— Это
я… —
начал было Раскольников.
Неточные совпадения
Но
я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин
я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. //
Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем
я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Уже
начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же
я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел,
начал так: —
Есть у
меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме
меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а
мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «
Я, говорит, племянника не знаю; может
быть, он мот. Пусть он докажет
мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда
я ему отдам и свои триста душ».
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он,
начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой
я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»