Неточные совпадения
Это была
ужасно похудевшая женщина, тонкая, довольно высокая и стройная, еще с прекрасными темно-русыми волосами и действительно с раскрасневшимися до пятен щеками.
Раскольников
ужасно разозлился; ему вдруг захотелось как-нибудь оскорбить
этого жирного франта.
А вот теперь смотрите сюда:
этот франт, с которым я сейчас драться хотел, мне незнаком, первый раз вижу; но он ее тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и ему
ужасно теперь хочется подойти и перехватить ее, — так как она в таком состоянии, — завезти куда-нибудь…
Он бросил скамейку и пошел, почти побежал; он хотел было поворотить назад, к дому, но домой идти ему стало вдруг
ужасно противно: там-то, в углу, в этом-то ужасном шкафу и созревало все
это вот уже более месяца, и он пошел куда глаза глядят.
разливался тоненький голос певца. Раскольникову
ужасно захотелось расслушать, что поют, точно в
этом и было все дело.
Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми с лиловыми цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных. Раскольникову
это почему-то
ужасно не понравилось; он смотрел на
эти новые обои враждебно, точно жаль было, что все так изменили.
Этот другой был твой отец, Поля; папенька
ужасно сердился…
— Представь себе, скоропостижно! — заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, — и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази,
этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее
ужасно избил!
Она
ужасно рада была, что, наконец, ушла; пошла потупясь, торопясь, чтобы поскорей как-нибудь уйти у них из виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей
эти двадцать шагов до поворота направо в улицу и остаться, наконец, одной, и там, идя, спеша, ни на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство.
Соня проговорила
это точно в отчаянии, волнуясь и страдая и ломая руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что в ней
ужасно много затронули, что ей
ужасно хотелось что-то выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если можно так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала
это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили
эти слова? Страшно
это!» Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть
ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что
это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно
это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
Эта минута была
ужасно похожа, в его ощущении, на ту, когда он стоял за старухой, уже высвободив из петли топор, и почувствовал, что уже «ни мгновения нельзя было терять более».
Ну, так я тебе говорю, что на
этом «вопросе» я промучился
ужасно долго, так что
ужасно стыдно мне стало, когда я, наконец, догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что
это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться?
Я тогда поглумился, а теперь вам скажу, что
ужасно люблю вообще, то есть, как любитель,
эту первую, юную, горячую пробу пера.
Что-то было
ужасно неприятное в
этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице.
Кроме того, вы брат особы, которая меня очень интересовала, и, наконец, от самой
этой особы в свое время я
ужасно много и часто слыхал о вас, из чего и заключил, что вы имеете над нею большое влияние; разве
этого мало?
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что
это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Все
это, конечно, так и должно быть, и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности… Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я
ужасно люблю.
Авдотье Романовне еще несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно)
ужасно не понравилось выражение глаз моих, верите вы
этому?
Он вдрогнул: «Фу черт, да
это чуть ли не мышь! — подумал он, —
это я телятину оставил на столе…» Ему
ужасно не хотелось раскрываться, вставать, мерзнуть, но вдруг опять что-то неприятное шоркнуло ему по ноге; он сорвал с себя одеяло и зажег свечу.
Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой платок и накинула его на голову.
Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый, про который упоминал тогда Мармеладов, «фамильный». У Раскольникова мелькнула об
этом мысль, но он не спросил. Действительно, он уже сам стал чувствовать, что
ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Он испугался
этого. Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним.
Как
это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она
ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала же, наконец,
эта минута…
Неточные совпадения
Всё
это было
ужасно гадко, но Левину
это представлялось совсем не так гадко, как
это должно было представляться тем, которые не знали Николая Левина, не знали всей его истории, не знали его сердца.
Очевидно, фельетонист понял всю книгу так, как невозможно было понять ее. Но он так ловко подобрал выписки, что для тех, которые не читали книги (а очевидно, почти никто не читал ее), совершенно было ясно, что вся книга была не что иное, как набор высокопарных слов, да еще некстати употребленных (что показывали вопросительные знаки), и что автор книги был человек совершенно невежественный. И всё
это было так остроумно, что Сергей Иванович и сам бы не отказался от такого остроумия; но это-то и было
ужасно.
—
Это было рано-рано утром. Вы, верно, только проснулись. Maman ваша спала в своем уголке. Чудное утро было. Я иду и думаю: кто
это четверней в карете? Славная четверка с бубенчиками, и на мгновенье вы мелькнули, и вижу я в окно — вы сидите вот так и обеими руками держите завязки чепчика и о чем-то
ужасно задумались, — говорил он улыбаясь. — Как бы я желал знать, о чем вы тогда думали. О важном?
«Разумеется, мне всё равно, но всё-таки совестно и
ужасно глупо», подумал Левин, утешая себя тем, что все
это делают, и поехал в публичное заседание Комитета, где он должен был найти свояченицу, чтобы с ней вместе ехать домой.
Ужасно то, что мы — старые, уже с прошедшим… не любви, а грехов… вдруг сближаемся с существом чистым, невинным;
это отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.