Неточные совпадения
Пятый день из дома,
и там меня ищут,
и службе конец,
и вицмундир в распивочной у Египетского моста лежит, взамен
чего и получил сие одеяние…
и всему конец!
Понимаете ли вы,
что лужинская чистота все равно
что и Сонечкина чистота, а может быть, даже
и хуже, гаже, подлее, потому
что у вас, Дунечка, все-таки на излишек комфорта расчет, а
там просто-запросто о голодной смерти дело идет!
Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел,
что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого. Надо было
и торопиться,
и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны…
— Ба! Да
и в самом деле! — закричал удивившийся Кох. — Так
что ж они
там! —
И он неистово начал дергать дверь.
— А ты, такая-сякая
и этакая, — крикнул он вдруг во все горло (траурная дама уже вышла), — у тебя
там что прошедшую ночь произошло? а? Опять позор, дебош на всю улицу производишь. Опять драка
и пьянство. В смирительный [Смирительный — т. е. смирительный дом — место, куда заключали на определенный срок за незначительные проступки.] мечтаешь! Ведь я уж тебе говорил, ведь я уж предупреждал тебя десять раз,
что в одиннадцатый не спущу! А ты опять, опять, такая-сякая ты этакая!
— Все эти чувствительные подробности, милостисдарь, до нас не касаются, — нагло отрезал Илья Петрович, — вы должны дать отзыв
и обязательство, а
что вы
там изволили быть влюблены
и все эти трагические места, до этого нам совсем дела нет.
Наконец, пришло ему в голову,
что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву?
Там и людей меньше,
и незаметнее,
и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше.
И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске
и тревоге,
и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать!
И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил,
что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян
и забывчив
и знал это. Решительно надо было спешить!
Он пошел к Неве по В—му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: «Зачем на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на острова,
и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, — зарыть все это
и дерево, пожалуй, заметить?»
И хотя он чувствовал,
что не в состоянии всего ясно
и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
— Пашенькой зовет! Ах ты рожа хитростная! — проговорила ему вслед Настасья; затем отворила дверь
и стала подслушивать, но не вытерпела
и сама побежала вниз. Очень уж ей интересно было узнать, о
чем он говорит
там с хозяйкой; да
и вообще видно было,
что она совсем очарована Разумихиным.
А ну как уж знают
и только прикидываются, дразнят, покуда лежу, а
там вдруг войдут
и скажут,
что все давно уж известно
и что они только так…
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не улика, вот
что требуется доказать! Это точь-в-точь как сначала они забрали
и заподозрили этих, как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу! Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне того, как ты в обморок в конторе упал, когда
там про это рассказывали…
— То-то
и есть,
что никто не видал, — отвечал Разумихин с досадой, — то-то
и скверно; даже Кох с Пестряковым их не заметили, когда наверх проходили, хотя их свидетельство
и не очень много бы теперь значило. «Видели, говорят,
что квартира отпертая,
что в ней, должно быть, работали, но, проходя, внимания не обратили
и не помним точно, были ли
там в ту минуту работники, или нет».
— Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул тот, — Родя пятый день уже болен
и три дня бредил, а теперь очнулся
и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только
что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент,
и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте
и не стесняйтесь, а продолжайте,
что вам
там надо.
Наглядел бы я
там еще прежде, на этом дворе, какой-нибудь такой камень этак в пуд или полтора весу, где-нибудь в углу, у забора,
что с построения дома, может, лежит; приподнял бы этот камень — под ним ямка должна быть, — да в ямку-то эту все бы вещи
и деньги
и сложил.
— Вот вы… вы… меня понимаете, потому
что вы — ангел! — в восторге вскричал Разумихин. — Идем! Настасья! Мигом наверх,
и сиди
там при нем, с огнем; я через четверть часа приду…
Видите, барыни, — остановился он вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, — хоть они у меня
там все пьяные, но зато все честные,
и хоть мы
и врем, потому ведь
и я тоже вру, да довремся же, наконец,
и до правды, потому
что на благородной дороге стоим, а Петр Петрович… не на благородной дороге стоит.
Кабы знал я в точности,
что тогда в конторе произошло
и что там его какая-то каналья этим подозрением… обидела!
— Он был не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы вы знали,
что он
там натворил вчера в трактире, хоть
и умно… гм! О каком-то покойнике
и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова… А впрочем,
и я сам вчера…
— Лучше всего, маменька, пойдемте к нему сами
и там, уверяю вас, сразу увидим,
что делать. Да к тому же пора, — господи! Одиннадцатый час! — вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке
и ужасно не гармонировавшие с остальным нарядом. «Женихов подарок», — подумал Разумихин.
Там есть одно выражение: «пеняйте на себя», поставленное очень знаменательно
и ясно,
и, кроме того, есть угроза,
что он тотчас уйдет, если я приду.
Она ужасно рада была,
что, наконец, ушла; пошла потупясь, торопясь, чтобы поскорей как-нибудь уйти у них из виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей эти двадцать шагов до поворота направо в улицу
и остаться, наконец, одной,
и там, идя, спеша, ни на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство.
«Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея
и с постукивающим сердцем, —
и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет! усиленно было бы опять ненатурально… Ну, да
там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо,
что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот
что нехорошо!..»
— Вам следует подать объявление в полицию, — с самым деловым видом отвечал Порфирий, — о том-с,
что, известившись о таком-то происшествии, то есть об этом убийстве, — вы просите, в свою очередь, уведомить следователя, которому поручено дело,
что такие-то вещи принадлежат вам
и что вы желаете их выкупить… или
там… да вам, впрочем, напишут.
Я в том смысле,
что тут надо бы поболее точности, так сказать, более наружной определенности: извините во мне естественное беспокойство практического
и благонамеренного человека, но нельзя ли тут одежду, например, особую завести, носить что-нибудь, клеймы
там,
что ли, какие?..
— Да ты
что же! — крикнул вдруг Разумихин, как бы опомнившись
и сообразив, — да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за три дня
там был? Ты
что спрашиваешь-то?
— Да ведь он бы тебе тотчас
и сказал,
что за два дня работников
там и быть не могло,
и что, стало быть, ты именно был в день убийства, в восьмом часу. На пустом бы
и сбил!
Вдруг ему показалось,
что дверь из спальни чуть-чуть приотворилась
и что там тоже как будто засмеялись
и шепчутся.
Марфа Петровна уже третий день принуждена была дома сидеть; не с
чем в городишко показаться, да
и надоела она
там всем с своим этим письмом (про чтение письма-то слышали?).
— Как не может быть? — продолжал Раскольников с жесткой усмешкой, — не застрахованы же вы? Тогда
что с ними станется? На улицу всею гурьбой пойдут, она будет кашлять
и просить
и об стену где-нибудь головой стучать, как сегодня, а дети плакать… А
там упадет, в часть свезут, в больницу, умрет, а дети…
Но в то же время он узнал теперь,
и узнал наверно,
что хоть
и тосковала она
и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но
что вместе с тем ей мучительно самой хотелось прочесть, несмотря на всю тоску
и на все опасения,
и именно ему,чтоб он слышал,
и непременно теперь — «
что бы
там ни вышло потом!»…
Ну, вот
и посмотрим,
что такое ты
там приготовил».
Ему как-то предчувствовалось,
что, по крайней мере, на сегодняшний день он почти наверное может считать себя безопасным. Вдруг в сердце своем он ощутил почти радость: ему захотелось поскорее к Катерине Ивановне. На похороны он, разумеется, опоздал, но на поминки поспеет,
и там, сейчас, он увидит Соню.
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил,
что, кроме дворников,
там стояло тогда еще несколько человек, стояли
и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог он вспомнить
и даже теперь не признавал, но ему памятно было,
что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему…
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы
и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор!
И если я когда сожалел,
что у меня отец
и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том,
что, если б они еще были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это
что, какой-нибудь
там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право, жаль,
что нет никого!
В коммуне эта роль изменит всю теперешнюю свою сущность,
и что здесь глупо, то
там станет умно,
что здесь, при теперешних обстоятельствах, неестественно, то
там станет совершенно естественно.
— А вы лучше вот
что скажите-ка, — высокомерно
и с досадой прервал Петр Петрович, — вы можете ли-с… или лучше сказать: действительно ли
и на столько ли вы коротки с вышеупомянутою молодою особой, чтобы попросить ее теперь же, на минуту, сюда, в эту комнату? Кажется, они все уж
там воротились, с кладбища-то… Я слышу, поднялась ходьба… Мне бы надо ее повидать-с, особу-то-с.
— Ну, так я вас особенно попрошу остаться здесь, с нами,
и не оставлять меня наедине с этой… девицей. Дело пустяшное, а выведут бог знает
что. Я не хочу, чтобы Раскольников
там передал… Понимаете, про
что я говорю?
Тут надобно вести себя самым деликатнейшим манером, действовать самым искусным образом, а она сделала так,
что эта приезжая дура, эта заносчивая тварь, эта ничтожная провинциалка, потому только,
что она какая-то
там вдова майора
и приехала хлопотать о пенсии
и обивать подол по присутственным местам,
что она в пятьдесят пять лет сурьмится, белится
и румянится (это известно)…
и такая-то тварь не только не заблагорассудила явиться, но даже не прислала извиниться, коли не могла прийти, как в таких случаях самая обыкновенная вежливость требует!
Потом,
что хотите избежать благодарности
и чтоб, ну, как это
там говорится: чтоб правая рука,
что ль, не знала… одним словом, как-то этак…
— Какое мне дело,
что вам в голову пришли
там какие-то глупые вопросы, — вскричал он. — Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне, вот
и все-с! А я вам говорю,
что вы лжете, сударь! Лжете
и клевещете из какого-либо зла на меня,
и именно по насердке за то,
что я не соглашался на ваши вольнодумные
и безбожные социальные предложения, вот что-с!
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому
что он именно спрашивал меня, как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы? Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну
и там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы! Это так, это все так!
— Я к вам, Софья Семеновна. Извините… Я так
и думал,
что вас застану, — обратился он вдруг к Раскольникову, — то есть я ничего не думал… в этом роде… но я именно думал…
Там у нас Катерина Ивановна с ума сошла, — отрезал он вдруг Соне, бросив Раскольникова.
Мы
там не знаем,
что и делать, вот что-с!
— Сам, сам; прощай! Потом еще кой-что расскажу, a теперь дело есть.
Там… было одно время,
что я подумал… Ну да
что; потом!.. Зачем мне теперь напиваться. Ты меня
и без вина напоил. Пьян ведь я, Родька! Без вина пьян теперь, ну да прощай; зайду, очень скоро.
А я вам, вот самим богом клянусь, так «
там» подделаю
и устрою,
что ваша явка выйдет как будто совсем неожиданная.
— А
что, стыда буржуазного,
что ли, испугались? Это может быть,
что и испугались, да сами того не знаете, — потому молодо! А все-таки не вам бы бояться али
там стыдиться явки с повинною.
Мне объявили,
что мое знакомство
и она,
и дочь ее могут принимать не иначе как за честь; узнаю,
что у них ни кола ни двора, а приехали хлопотать о чем-то в каком-то присутствии; предлагаю услуги, деньги; узнаю,
что они ошибкой поехали на вечер, думая,
что действительно танцевать
там учат; предлагаю способствовать с своей стороны воспитанию молодой девицы, французскому языку
и танцам.
— А, вы про это! — засмеялся Свидригайлов, — да, я бы удивился, если бы, после всего, вы пропустили это без замечания. Ха! ха! Я хоть нечто
и понял из того,
что вы тогда…
там… накуролесили
и Софье Семеновне сами рассказывали, но, однако,
что ж это такое? Я, может, совсем отсталый человек
и ничего уж понимать не могу. Объясните, ради бога, голубчик! Просветите новейшими началами.
Это вы возьмите себе, собственно себе,
и пусть это так между нами
и будет, чтобы никто
и не знал,
что бы
там вы ни услышали.
Но сердобольная мамаша тотчас же, полушепотом
и скороговоркой, разрешила некоторые важнейшие недоумения, а именно,
что Аркадий Иванович человек большой, человек с делами
и со связями, богач, — бог знает
что там у него в голове, вздумал
и поехал, вздумал
и деньги отдал, а стало быть,
и дивиться нечего.