Неточные совпадения
«Если о сю пору я так боюсь,
что же было бы, если
б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» — подумал он невольно, проходя в четвертый этаж.
И хотя я и сам понимаю,
что когда она и вихры мои дерет, то дерет их не иначе как от жалости сердца (ибо, повторяю без смущения, она дерет мне вихры, молодой человек, — подтвердил он с сугубым достоинством, услышав опять хихиканье), но, боже,
что, если
б она хотя один раз…
Нет, не примут, не примут ни за
что, потому-де коробку нашли, и человек удавиться хотел, «
чего не могло быть, если
б не чувствовал себя виноватым!».
— Жалею весьма и весьма,
что нахожу вас в таком положении, — начал он снова, с усилием прерывая молчание. — Если
б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы угадаете. Ваших, то есть мамашу и сестрицу, жду с часу на час…
Так вот если бы ты не был дурак, не пошлый дурак, не набитый дурак, не перевод с иностранного… видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! — так вот, если
б ты не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок посидеть,
чем даром-то сапоги топтать.
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть! Коли
б я гнал али
б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, — крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно,
что ль, он аль уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот и беда.
И, однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него не было, а если
б и было, он, быть может, и не надел бы его, — «так, нарочно бы не надел». Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он не имеет права оскорблять чувства других, тем более
что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же было на нем всегда сносное; на этот счет он был особенно чистоплотен.
Он увидал бы, если
б был проницательнее,
что чувствительного настроения тут отнюдь не было, а было даже нечто совсем напротив. Но Авдотья Романовна это заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.
Надо мной смейся, но ко мне мать приехала, — повернулся он вдруг к Порфирию, — и если
б она узнала, — отвернулся он опять поскорей к Разумихину, стараясь особенно, чтобы задрожал голос, —
что эти часы пропали, то, клянусь, она была бы в отчаянии!
— Стой! — закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, — стой! Ты наврал! Я надумался: ты наврал! Ну какой это подвох? Ты говоришь,
что вопрос о работниках был подвох? Раскуси: ну если
б это ты сделал, мог ли
б ты проговориться,
что видел, как мазали квартиру… и работников? Напротив: ничего не видал, если бы даже и видел! Кто ж сознается против себя?
— Если
б я то дело сделал, то уж непременно бы сказал,
что видел и работников и квартиру, — с неохотою и с видимым отвращением продолжал отвечать Раскольников.
Обнимать и думать,
что если
б она узнала, то… разве сказать ей тогда?
Мне показалось, вследствие всего,
что я об вас слышал,
что вы, с своей стороны, очень бы довольны были, если
б этот брак мог расстроиться без нарушения интересов.
— То есть вы этим выражаете,
что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если
б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не дурак же ведь я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил,
что был сам жертвой. Ну так знайте же,
что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так
что мне самому даже странно это, потому
что я ведь действительно нечто ощущал…
— В вояж? Ах да!.. в самом деле, я вам говорил про вояж… Ну, это вопрос обширный… А если
б знали вы, однако ж, об
чем спрашиваете! — прибавил он и вдруг громко и коротко рассмеялся. — Я, может быть, вместо вояжа-то женюсь; мне невесту сватают.
— Нет, я, я более всех виновата! — говорила Дунечка, обнимая и целуя мать, — я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат, я и не воображала, чтоб это был такой недостойный человек! Если
б я разглядела его раньше, я бы ни на
что не польстилась! Не вини меня, брат!
Ведь если
б вы за собой что-либо чувствовали, так вам именно следовало бы напирать:
что непременно, дескать, в бреду!
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел,
что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том,
что, если
б они еще были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это
что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право, жаль,
что нет никого!
Разумеется, если
б она мне сама сказала: «Я хочу тебя иметь», то я бы почел себя в большой удаче, потому
что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно, никто и никогда не обращался с ней более вежливо и учтиво,
чем я, более с уважением к ее достоинству… я жду и надеюсь — и только!
Черт возьми, я иногда мечтаю,
что, если бы меня выдали замуж, тьфу! если
б я женился (по гражданскому ли, по законному ли, все равно), я бы, кажется, сам привел к жене любовника, если
б она долго его не заводила.
Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай если
б они пришли на поминки, и ясно доказать им,
что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее время».
Ну мог ли, мог ли я иметь все эти мысли и рассуждения, если
б я действительно не видал,
что вы вложили ей в карман сто рублей?
Теперь прошу особенного внимания: представьте себе,
что если
б ему удалось теперь доказать,
что Софья Семеновна — воровка, то, во-первых, он доказал бы моей сестре и матери,
что был почти прав в своих подозрениях;
что он справедливо рассердился за то,
что я поставил на одну доску мою сестру и Софью Семеновну,
что, нападая на меня, он защищал, стало быть, и предохранял честь моей сестры, а своей невесты.
— Ну а если
б в острог,
что тогда? Помните,
что я вчера говорил?
— Знаешь, Соня, — сказал он вдруг с каким-то вдохновением, — знаешь,
что я тебе скажу: если
б только я зарезал из того,
что голоден был, — продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, — то я бы теперь… счастлив был! Знай ты это!
— И
что тебе,
что тебе в том, — вскричал он через мгновение с каким-то даже отчаянием, — ну
что тебе в том, если
б я и сознался сейчас,
что дурно сделал? Ну
что тебе в этом глупом торжестве надо мною? Ах, Соня, для того ли я пришел к тебе теперь!
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать:
что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил,
что не имел я права туда ходить, потому
что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если
б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
Я сама на себе чувствую,
что если
б у меня было такое великое горе, то я бы тоже ушла от всех.
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал,
что это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Все это, конечно, так и должно быть, и надо бы удивляться, если
б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности… Ах, жаль,
что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
Я льстил безбожно, и только
что, бывало, добьюсь пожатия руки, даже взгляда, то укоряю себя,
что это я вырвал его у нее силой,
что она сопротивлялась,
что она так сопротивлялась,
что я наверное бы никогда ничего не получил, если
б я сам не был так порочен;
что она, в невинности своей, не предусмотрела коварства и поддалась неумышленно, сама того не зная, не ведая, и прочее и прочее.
А ведь, пожалуй, и перемолола бы меня как-нибудь…» Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки появился пред ним точь-в-точь как была она, когда, выстрелив в первый раз, ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него, так
что он два раза успел бы схватить ее, а она и руки бы не подняла в защиту, если
б он сам ей не напомнил.