— Одеть всех до одного
в России, как
ходят в Германии. Ничего больше, как только это, и я вам ручаюсь, что все пойдет как по маслу: науки возвысятся, торговля подымется,
золотой век настанет
в России.
Ш. А кто ему их даст? Я
в первую ночь так не обезумею, чтобы ему отдать все мое имение; уже то время давно
прошло. Табакерочка
золотая, пряжки серебряные и другая дрянь, оставшаяся у меня
в закладе, которой с рук нельзя сбыть. Вот весь барыш любезного моего женишка. А если он неугомонно спит, то сгоню с постели.
Добчинский. Марья Антоновна! (Подходит к ручке.)Честь имею поздравить. Вы будете
в большом, большом счастии,
в золотом платье
ходить и деликатные разные супы кушать; очень забавно будете проводить время.
Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для чего они
в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого слышались у брата наверху, где занимались студенты; для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев; для чего
в известные часы все три барышни с М-llе Linon подъезжали
в коляске к Тверскому бульвару
в своих атласных шубках — Долли
в длинной, Натали
в полудлинной, а Кити
в совершенно короткой, так что статные ножки ее
в туго-натянутых красных чулках были на всем виду; для чего им,
в сопровождении лакея с
золотою кокардой на шляпе, нужно было
ходить по Тверскому бульвару, — всего этого и многого другого, что делалось
в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что всё, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно
в эту таинственность совершавшегося.
И
в Ромён
ходил, и
в Синбирск — славный град, и
в самую Москву —
золотые маковки;
ходил на Оку-кормилицу, и на Цну-голубку, и на Волгу-матушку, и много людей видал, добрых хрестьян, и
в городах побывал честных…