Через пять минут полицейский вывел из этой квартиры Висленева и увез его с собою в участок, а Меридианов, совсем как был одетый, спал мертвым сном, ворча изредка: «нет, я пива больше не могу, —
убей меня бог, не могу!»
Неточные совпадения
— Врешь, чертов Иуда! — закричал, вышед из себя, Тарас. — Врешь, собака! Ты и Христа распял, проклятый
Богом человек!
Я тебя
убью, сатана! Утекай отсюда, не то — тут же тебе и смерть! — И, сказавши это, Тарас выхватил свою саблю.
— О, ради
Бога, без этого вы: твой гордый взгляд
убивает меня, каждое слово, как мороз, леденит…
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же!
Я мечтал с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у
меня; не терял
я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не
убил во
мне самолюбия, а так,
Бог знает отчего, все пропадает!
«Что бы
я был такое и как бы прожил свою жизнь, если б не имел этих верований, не знал, что надо жить для
Бога, а не для своих нужд?
Я бы грабил, лгал,
убивал. Ничего из того, что составляет главные радости моей жизни, не существовало бы для
меня». И, делая самые большие усилия воображения, он всё-таки не мог представить себе того зверского существа, которое бы был он сам, если бы не знал того, для чего он жил.
«Сомова должна была выстрелить в рябого, — соображал он. — Страшно этот, мохнатый, позвал
бога, не докричавшись до людей. А рябой мог
убить меня».