Неточные совпадения
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только
шел к старухе, достигло теперь
такого размера и
так ярко выяснилось, что он
не знал, куда деться от тоски своей.
Но, рассудив, что взять назад уже невозможно и что все-таки он и без того бы
не взял, он махнул рукой и
пошел на свою квартиру.
Тяжело за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры
пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого
не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
Ему уже много раз случалось проходить, например, домой и совершенно
не помнить дороги, по которой он
шел, и он уже привык
так ходить.
—
Слава богу, это только сон! — сказал он, садясь под деревом и глубоко переводя дыхание. — Но что это? Уж
не горячка ли во мне начинается:
такой безобразный сон!
— Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого
не вынесу,
так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я
пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что
не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
— А по-моему, коль ты сам
не решаешься,
так нет тут никакой и справедливости!
Пойдем еще партию!
Даже недавнюю пробусвою (то есть визит с намерением окончательно осмотреть место) он только пробовал было сделать, но далеко
не взаправду, а
так: «дай-ка, дескать,
пойду и опробую, что мечтать-то!» — и тотчас
не выдержал, плюнул и убежал, в остервенении на самого себя.
— Да что вы
так смотрите, точно
не узнали? — проговорил он вдруг тоже со злобой. — Хотите берите, а нет — я к другим
пойду, мне некогда.
Наконец, пришло ему в голову, что
не лучше ли будет
пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого
не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что
так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а
не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и
не заглянул в кошелек и
не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на
такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно
шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще
не видал… Это как же?»
Раскольников молча взял немецкие листки статьи, взял три рубля и,
не сказав ни слова, вышел. Разумихин с удивлением поглядел ему вслед. Но, дойдя уже до первой линии, Раскольников вдруг воротился, поднялся опять к Разумихину и, положив на стол и немецкие листы и три рубля, опять-таки ни слова
не говоря,
пошел вон.
Удар кнута
так разозлил его, что он отскочил к перилам (неизвестно почему он
шел по самой середине моста, где ездят, а
не ходят), злобно заскрежетал и защелкал зубами.
Ответ: есть, потому
такая мамаша есть, что из стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть
не будет, а уж Роденьку выручит, да сестрица
такая есть, что за братца в кабалу
пойдет.
Он
пошел к печке, отворил ее и начал шарить в золе: кусочки бахромы от панталон и лоскутья разорванного кармана
так и валялись, как он их тогда бросил, стало быть никто
не смотрел!
Больше я его на том
не расспрашивал, — это Душкин-то говорит, — а вынес ему билетик — рубль то есть, — потому-де думал, что
не мне,
так другому заложит; все одно — пропьет, а пусть лучше у меня вещь лежит: дальше-де положишь, ближе возьмешь, а объявится что аль слухи
пойдут, тут я и преставлю».
Он
не знал, да и
не думал о том, куда
идти; он знал одно: «что все это надо кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе
не воротится, потому что
не хочет
так жить».
— То-то и есть, что они все
так делают, — отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят.
Не все же
такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак
не пошли, разумеется?
«Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло
идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль
не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
— Но я
пойду к здешней хозяйке, — настаивала Пульхерия Александровна, — я умолю ее, чтоб она дала мне и Дуне угол на эту ночь. Я
не могу оставить его
так,
не могу!
Дамы потихоньку
пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с
таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть
не вскрикнула от испуга.
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что
не только никогда теперь
не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было
так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и,
не глядя ни на кого,
пошел вон из комнаты.
— То есть
не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса
не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе,
не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то
шли…
так я, брат, боюсь, чтоб ты
не преувеличил, видишь…
Раскольников бросился вслед за мещанином и тотчас же увидел его идущего по другой стороне улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув глаза в землю и как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое время
шел сзади; наконец поравнялся с ним и заглянул ему сбоку в лицо. Тот тотчас же заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и
так шли они с минуту, один подле другого и
не говоря ни слова.
— А почему ж бы и нет? — улыбнувшись, сказал Свидригайлов, встал и взял шляпу, — я ведь
не то чтобы
так уж очень желал вас беспокоить и,
идя сюда, даже
не очень рассчитывал, хотя, впрочем, физиономия ваша еще давеча утром меня поразила…
— Ах нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, — с особой интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, — и если б сам бог, кажется,
не послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы
так и пропали. Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, — прибавила она, рекомендуя его Лужину.
— Я думаю, что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее
не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно
пойдет. А что касается до того, что он сумеет повести дело,
так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
А я говорю: «мне
идти пора»,
так и
не хотела прочесть, а зашла я к ним, главное чтоб воротнички показать Катерине Ивановне; мне Лизавета, торговка, воротнички и нарукавнички дешево принесла, хорошенькие, новенькие и с узором.
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя
пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России-с, и всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека,
не слишком еще между собою знакомые, но,
так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак
не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
— Покойник муж действительно имел эту слабость, и это всем известно, —
так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, — но это был человек добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с кем он
не пил, с теми, которые даже подошвы его
не стоили! Вообразите, Родион Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный
идет, а про детей помнит.
Уж если я столько дней промучился:
пошел ли бы Наполеон, или нет?
так ведь уж ясно чувствовал, что я
не Наполеон…
— Да ведь как убил-то? Разве
так убивают? Разве
так идут убивать, как я тогда
шел! Я тебе когда-нибудь расскажу, как я
шел… Разве я старушонку убил? Я себя убил, а
не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а
не я… Довольно, довольно, Соня, довольно! Оставь меня, — вскричал он вдруг в судорожной тоске, — оставь меня!
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти деньги у меня лишние. Ну, а просто, по человечеству,
не допускаете, что ль? Ведь
не «вошь» же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли, в самом деле, жить и делать мерзости, или ей умирать?». И
не помоги я,
так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге
пойдет…».
Случалось ему уходить за город, выходить на большую дорогу, даже раз он вышел в какую-то рощу; но чем уединеннее было место, тем сильнее он сознавал как будто чье-то близкое и тревожное присутствие,
не то чтобы страшное, а как-то уж очень досаждающее,
так что поскорее возвращался в город, смешивался с толпой, входил в трактиры, в распивочные,
шел на Толкучий, на Сенную.
— Ты всегда был очень рассудительный человек и никогда, никогда ты
не был сумасшедшим, — заметил он вдруг с жаром. — Это
так: я запью! Прощай! — И он двинулся
идти.
— Нет, Родион Романыч,
не ошибаюсь. Черточку
такую имею. Черточку-то эту я и тогда ведь нашел-с;
послал господь!
Во всяком случае, Свидригайлова надо увидать как можно скорее, решил он про себя окончательно.
Слава богу, тут
не так нужны подробности, сколько сущность дела; но если, если только способен он, если Свидригайлов что-нибудь интригует против Дуни, — то…
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе
не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы
такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
Он глубоко задумался о том: «каким же это процессом может
так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно,
так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета
не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я
иду теперь, когда сам знаю, что все это будет именно
так, как по книге, а
не иначе!»
Но он все-таки
шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что
не простился с Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке,
не смея шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг. В то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила его, — точно ждала, чтобы поразить его окончательно.
И хотя бы судьба
послала ему раскаяние — жгучее раскаяние, разбивающее сердце, отгоняющее сон,
такое раскаяние, от ужасных мук которого мерещится петля и омут! О, он бы обрадовался ему! Муки и слезы — ведь это тоже жизнь. Но он
не раскаивался в своем преступлении.
Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, как она
идет, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что она
такая маленькая, даже уж
не знали, за что похвалить.
Он был очень беспокоен,
посылал о ней справляться. Скоро узнал он, что болезнь ее
не опасна. Узнав, в свою очередь, что он об ней
так тоскует и заботится, Соня прислала ему записку, написанную карандашом, и уведомляла его, что ей гораздо легче, что у ней пустая, легкая простуда и что она скоро, очень скоро, придет повидаться с ним на работу. Когда он читал эту записку, сердце его сильно и больно билось.