Неточные совпадения
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее
время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе
с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца
этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он
с удовольствием оставался теперь в распивочной.
В
это время вошла
с улицы целая партия пьяниц уже и без того пьяных, и раздались у входа звуки нанятой шарманки и детский надтреснутый семилетний голосок, певший «Хуторок».
Впоследствии, когда он припоминал
это время и все, что случилось
с ним в
эти дни, минуту за минутой, пункт за пунктом, черту за чертой, его до суеверия поражало всегда одно обстоятельство, хотя, в сущности, и не очень необычайное, но которое постоянно казалось ему потом как бы каким-то предопределением судьбы его.
Это для того, чтобы на
время отвлечь внимание старухи, когда она начнет возиться
с узелком, и улучить, таким образом, минуту.
Он, однако ж, не то чтоб уж был совсем в беспамятстве во все
время болезни:
это было лихорадочное состояние,
с бредом и полусознанием.
В
это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась, и на пороге появился священник
с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил полицейский, еще
с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся
с ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора подождать хоть немножко. Тот пожал плечами и остался.
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение,
с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все
время болезни,
этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре
с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
— А он очень, очень, очень, очень будет рад
с тобой познакомиться! Я много говорил ему о тебе, в разное
время… И вчера говорил. Идем!.. Так ты знал старуху? То-то!.. Ве-ли-ко-лепно
это все обернулось!.. Ах да… Софья Ивановна…
Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь, подошел к столу, подождал
с минуту, — все
это время не спуская
с него глаз, — и тихо, без шуму, сел на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку, на полу, а обеими руками оперся на трость, опустив на руки подбородок.
Нет-с, я вот что про себя думал некоторое
время, вот особенно в дороге, в вагоне сидя: не способствовал ли я всему
этому… несчастию, как-нибудь там раздражением нравственно или чем-нибудь в
этом роде?
— Я думаю, что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать
с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он сумеет повести дело, так в
этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще
время вам сговориться…
— Да-да-да! Не беспокойтесь!
Время терпит,
время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то без всякой цели, как бы кидаясь то к окну, то к бюро, то опять к столу, то избегая подозрительного взгляда Раскольникова, то вдруг сам останавливаясь на месте и глядя на него прямо в упор. Чрезвычайно странною казалась при
этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка, как будто мячик, катавшийся в разные стороны и тотчас отскакивавший от всех стен и углов.
— Успеем-с, успеем-с!.. А вы курите? Есть у вас? Вот-с, папиросочка-с… — продолжал он, подавая гостю папироску. — Знаете, я принимаю вас здесь, а ведь квартира-то моя вот тут же, за перегородкой… казенная-с, а я теперь на вольной, на
время. Поправочки надо было здесь кой-какие устроить. Теперь почти готово… казенная квартира, знаете,
это славная вещь, — а? Как вы думаете?
Да об чем вас спрашивать, — закудахтал вдруг Порфирий Петрович, тотчас же изменяя и тон и вид и мигом перестав смеяться, — да не беспокойтесь, пожалуйста, — хлопотал он, то опять бросаясь во все стороны, то вдруг принимаясь усаживать Раскольникова, —
время терпит,
время терпит-с, и все
это одни пустяки-с!
— Кофеем вас не прошу-с, не место; но минуток пять
времени почему не посидеть
с приятелем, для развлечения, — не умолкая, сыпал Порфирий, — и знаете-с, все
эти служебные обязанности… да вы, батюшка, не обижайтесь, что я вот все хожу-с взад да вперед; извините, батюшка, обидеть вас уж очень боюсь; а моцион так мне просто необходим-с.
Вид
этого человека
с первого взгляда был очень странный. Он глядел прямо перед собою, но как бы никого не видя. В глазах его сверкала решимость, но в то же
время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
Однако
с этой стороны все было, покамест, благополучно, и, посмотрев на свой благородный, белый и немного ожиревший в последнее
время облик, Петр Петрович даже на мгновение утешился, в полнейшем убеждении сыскать себе невесту где-нибудь в другом месте, да, пожалуй, еще и почище; но тотчас же опомнился и энергически плюнул в сторону, чем вызвал молчаливую, но саркастическую улыбку в молодом своем друге и сожителе Андрее Семеновиче Лебезятникове.
С этим господином у Петра Петровича установились какие-то странные, впрочем, отчасти и естественные отношения: Петр Петрович презирал и ненавидел его даже сверх меры, почти
с того самого дня, как у него поселился, но в то же
время как будто несколько опасался его.
Похвальный лист
этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен
с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее
время».
В раздумье остановился он перед дверью
с странным вопросом: «Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?» Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же
время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить
эту минуту, хотя на
время, невозможно.
Припоминая
это время потом, уже долго спустя, он догадывался, что сознание его иногда как бы тускнело и что так продолжалось,
с некоторыми промежутками, вплоть до окончательной катастрофы.
Были в то
время произнесены между ними такие слова, произошли такие движения и жесты, обменялись они такими взглядами, сказано было кой-что таким голосом, доходило до таких пределов, что уж после
этого не Миколке (которого Порфирий наизусть
с первого слова и жеста угадал), не Миколке было поколебать самую основу его убеждений.
— Ну их, не поминайте; в Петербурге еще не было; да и черт
с ними! — вскричал он
с каким-то раздражительным видом. — Нет, будемте лучше об
этом… да, впрочем… Гм! Эх, мало
времени, не могу я
с вами долго остаться, а жаль! Было бы что сообщить.
Этот шепот не переставал
с того
времени, как он вошел.
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда
это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж,
этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со
временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет
этого пункта
этот народ — подлецы. Ну да черт
с ним, как хочет, мне что».
— Что
с тобой, Родя, не знаю, — сказала она наконец, — думала я все
это время, что мы просто надоедаем тебе, а теперь вижу по всему, что тебе великое горе готовится, оттого ты тоскуешь.
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были наедине
с матерью. Как бы за все
это ужасное
время разом размягчилось его сердце. Он упал перед нею, он ноги ей целовал, и оба, обнявшись, плакали. И она не удивлялась и не расспрашивала на
этот раз. Она уже давно понимала, что
с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута.
Наконец, явка
с повинною, в то самое
время, когда дело необыкновенно запуталось вследствие ложного показания на себя упавшего духом изувера (Николая) и, кроме того, когда на настоящего преступника не только ясных улик, но даже и подозрений почти не имелось (Порфирий Петрович вполне сдержал слово), все
это окончательно способствовало смягчению участи обвиненного.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в
этом, // Что чуть
с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то
с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где
этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со
временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по
этому делу. Главноуправляющий вместе
с конторою в самоскорейшем
времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на
это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в
это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Услыша
эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе
с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В
это самое
время вошел Порфирий и
с ним Павлушка, парень дюжий,
с которым иметь дело было совсем невыгодно.